Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 29)

Азартные игры в кости были широко популярны среди всех слоёв населения Рима — настолько, что император запретил играть в них на деньги. Те, кто был пойман за игрой в кости, должен был заплатить штраф, в четыре раза превышавший ставки в игре. Только во время Сатурналий, праздника, который отмечался в течение нескольких дней в декабре, этот запрет снимался. Но легионерам было наплевать на императорские эдикты. Рутина армейской службы хоть как-то скрашивалась азартными играми.

Бренн сосчитал бодрствующих легионеров — и повеселел. Их было немного — всего один контуберний. Остальные солдаты отдыхали в казарме. Со всё возрастающим волнением он перевёл взгляд на дорогу — и облегчённо вздохнул.

По дороге шла сгорбленная старуха. Она тащила на спине вязанку хвороста. Женщина едва переставляла ноги под чересчур тяжёлым для неё грузом. Казалось, ещё немного — и она просто упадёт посреди дороги. Но старуха упрямо тащила свою объёмную ношу, напоминая жука-скарабея, который справлялся с шариком навоза, в три-четыре раза превышавшим его размеры.

Наконец она привлекла внимание и стражи. Один из легионеров, стороживший вход на мост, очнулся от полусонного состояния (он дремал, опершись о пилум) и лениво спросил:

— Куда идёшь, старая?

Старуха что-то прошамкала в ответ и продолжала неспешно двигаться в сторону навеса.

— Стой! — возвысил голос страж. — Я спросил — куда ты идёшь?

— Туда... — неопределённо ответила старуха, кивком головы указав на противоположную сторону ущелья.

— Зачем? — тупо брякнул легионер.

Вопрос был, по меньшей мере, глупым. Охранники моста хорошо знали, что жители близлежащего селения частенько заготавливают дрова в дальнем лесочке, где было много сухостоя. Те, кто позажиточней, имели в хозяйстве ослов или мулов, везли брёвна и пеньки, пользуясь телегами и двуколками, а беднота тащила хворост на горбу.

— Надо... — коротко ответила старуха, упрямо продолжая свой путь.

Наверное, до легионера дошло, что он сглупил своим вопросом, но, как нередко случается с людьми ограниченными и недалёкими, эта промашка только разозлила солдата.

— Ну-ка, остановись! Стой, кому говорю, старая ведьма!

Солдат окинул взглядом вязанку хвороста, выискивая, к чему бы придраться, и неожиданно заметил топор на длинной рукояти, который лишь отдалённо напоминал хозяйский инструмент. Он был прикрыт тонкими веточками, но во время движения хворостинки расползлись и топор оказался на виду.

Прикинув на глаз вес топора, легионер сильно удивился — судя по состоянию старухи, которая едва переставляла ноги, для неё такое орудие должно было быть неподъёмным. Как же она им управлялась в лесу? Мало того, этот крестьянский инструмент сильно напоминал сагарис — боевой персидский топор, только был более тяжёлым, с широким лезвием. Он даже имел заострённый обух!

— А это откуда? — спросил легионер и протянул руку, чтобы взять топор.

— Оттуда! — молодым и звонким голосом ответила старуха.

Резким движением сбросив вязанку с плеч на землю, она схватила топор, и в следующее мгновение голова легионера покатилась по деревянному настилу моста. Его товарищ, стоявший неподалёку, опешил. Это был совсем молодой солдат, ни разу не побывавший ни в одном сражении. Сначала он схватился за пилум, но потом понял, что старуха стоит чересчур близко от него, поэтому копьё уже бесполезно, и потянулся за гладиусом. Но было поздно. Старуха ударила почти без замаха, заострённым обухом в правый висок, и череп легионера треснул, как перезрелый арбуз. А затем она обрушилась на игроков, которые при виде её действий впали во временный ступор, забыв об оружии. Спустя считаные мгновения на мосту забушевал вихрь. Старуха носилась, как фурия, раздавая удары своим топором направо и налево, и вскоре из солдат дежурного контуберния на ногах осталось всего трое.

Это были опытные бойцы, ветераны, которых на мякине не проведёшь. Легионеры начали атаковать старуху по всем правилам боевого искусства. Но их реакция оказалась несколько запоздалой. С обрыва над мостом полетели верёвки, и по ним на крышу навеса начали спускаться восставшие рабы во главе с Бренном. Пользуясь неожиданностью, они быстро справились с тремя ветеранами, однако из казармы стали выбегать отдыхавшие там стражи и, повинуясь командам декана, мигом построились в шеренгу, укрывшись за щитами и ощетинившись копьями.

Тут бы плохо обученным рабам и пришёл конец: против римской «стены» не могли устоять даже германцы, великолепные воины. Но неожиданно вступило в бой подразделение стрелков из лука под командованием Атти. Они ждали своего часа, таясь над обрывом. Благодаря действиям «старухи», которая выманила легионеров на открытое пространство, теперь солдаты представляли собой отличную цель. Град стрел посыпался сверху, и пока солдаты не построили крышу из щитов — «черепаху», половина из них получила ранения разной степени тяжести.

Декан, панцирь которого был увешан фалерами[81], быстро оценил ситуацию. А она складывалась для его подчинённых весьма скверно.

— Зажечь сигнальный костёр! Немедленно! — приказал он двум легионерам, и они побежали исполнять приказание.

Но Атти тоже был опытным солдатом. Для такого случая он поставил четверых самых лучших стрелков как раз над тем местом, где высилась гора хвороста с бочками наверху. И когда легионеры, прикрываясь щитами, добрались до сигнального поста и попытались зажечь пучки сухой травы, обмотанные паутиной (для этого им пришлось поневоле раскрыться), стрелки Атти выпустили по несколько стрел. За считанные мгновения солдаты превратились в дикобразов — практически все стрелы попали в незащищённые места на их телах.

Декан завыл от бешенства, как волк. Он обязан исполнить свой долг — подать сигнал, который должны увидеть сторожевые посты воинского лагеря. Непременно зажечь сигнальный костёр! Чего бы ему это ни стоило!

В отличие от своих подчинённых, неопытных солдат, многие из которых не успели надеть защитное снаряжение, декан был ветераном, поэтому, едва раздался сигнал тревоги, он первым делом облачился в свой надёжный пластинчатый доспех, а облегчённую пехотную кольчугу с двойным кольчужным покрытием на плечах он практически никогда не снимал. Кроме того, у декана щит был бронзовый, а меч более длинный, нежели те, которыми орудовали солдаты, — испанский гладиус. И только у декана на голове был очень надёжный имперский шлем[82].

Оставив солдат, он метнулся к куче хвороста — и резко остановился. Дорогу ему преградила давешняя «старуха». Только теперь её вид сильно изменился.

Она сбросила фригийский колпак, с прикреплёнными к нему седыми патлами, и освободилась от длинного, до пят, тёмного плаща, оставшись в плотно облегающих ноги варварских шароварах и тунике, поверх которой была надета двойная кольчуга, которая держала удар мечом не хуже панциря. В руках «старуха» держала боевой топор на длинной рукояти.

— Поди прочь, стерва! — взревел декан.

Ему казалось, что достаточно грозного окрика, чтобы «старуха» убралась с его пути. Впрочем, присмотревшись, он несколько поколебался в своём мнении насчёт её возраста. Перед ним стояла молодая черноволосая женщина в гриме, который от пота начал ползти. Морщины постепенно стирались, а на тёмной старческой коже стали появляться светлые пятна.

Но на что она рассчитывает? Декан не сомневался, что смахнёт её с моста, как надоедливую муху. Его тяжёлое защитное снаряжение не оставляло женщине ни единого шанса.

«Старуха» (конечно же, это была Сагарис) лишь презрительно ухмыльнулась. Её не пугал ни его грозный вид, ни длинный испанский меч. Она должна была остановить его, не допустить, чтобы римлянин подал сигнал опасности, и этим всё было сказано.

Захватить врасплох охрану моста было её замыслом. Бренн горячо протестовал — это было чистым безумием! Сагарис шла на верную смерть! — но Атти, которые не испытывал к амазонке тех чувств, которые таил в своей душе Галл, после некоторого раздумья дал согласие.

Нужно было выиграть немного времени, чтобы нападение прошло успешно, а для этого жизнь одного человека не была слишком большой платой. К тому же злопамятный Атти не мог забыть своего позора, когда девушка повергла его, вожака, на землю, словно какого-нибудь новичка в военном деле, притом перед толпой восставших рабов.

Задумка оказалась удачной, осталось лишь добить оставшихся в живых легионеров, чем и стали заниматься восставшие рабы. Они начали сбрасывать на солдат, которые образовали крышу из своих длинных щитов, каменные глыбы, и строй, железная стена римских легионов, разрушилась. В образовавшиеся бреши ворвались лучшие бойцы во главе с Бренном, и пошла дикая рубка.

Кровь мигом залила дощатый настил моста, сражающиеся скользили по красным лужам, падали, но продолжали драться даже лёжа. Стоны раненых, предсмертные вопли, звон железа, гортанные выкрики тех, кто вкладывал последние силы в разящий удар... — вся эта какофония боя разносилась далеко по горам, распугивая зверьё и поднимая в воздух стаи птиц.

«Нельзя медлить!» — мельком подумал декан и с остервенением кинулся на Сагарис. Ему достаточно было одного взгляда, который он бросил на своих солдат, чтобы понять — скоро они все падут.

Декан был опасным противником. Это девушка поняла сразу. Несмотря на обуявшую его ярость, он действовал осмотрительно, постоянно меняя позиции, чтобы не оказаться удобной мишенью для рабов-стрелков, засевших на краю обрыва. Впрочем, они даже не думали стрелять из опасения ранить Сагарис, которая вертелась, как белка. Стрелки ждали удобного момента. Никто из них не сомневался, что девушку ждёт быстрый конец, а уж потом наступит их черёд.