Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 14)

Гай Фульвий лишь кивнул в ответ. Спрашивать, зачем легату бешеная степная волчица за такую большую сумму, он не стал. У патрициев свои резоны. Но сто тысяч сестерциев для небогатого центуриона — это целое состояние. Поэтому он строго-настрого приказал Биарте доставить к нему хотя бы одну амазонку. И для большей убедительности показал пальцем вверх — мол, приказ исходит из самых верхов. Центурион хорошо знал беспощадность и жестокость фракийцев, которые были способны нарезать ремней из кожи пленников. Тем более — неуловимых амазонок. Для фракийской спиры это было бы великолепным развлечением.

Гай Фульвий приказал доставить пленённую амазонку в Херсонес Таврический[42]. Притом относиться к ней фракийцы должны были, как к сокровищу. Грозный тон, которым был отдан этот приказ, поразил Биарту. Он решил не рисковать и наказал Дюрге глядеть за пленницей в оба и относиться к ней чрезвычайно бережно. Тем не менее на неё сразу же наложили цепи (тащить их на себе ей ведь всё равно не требуется), а руки связали таким образом, чтобы она не смогла причинить себе какого-нибудь увечья.

Но это было лишним. Сагарис словно окаменела. В её голове всё время звучали слова колдуньи: «Никогда не выпускай из рук свой топор. Иначе беда...» Она потеряла его, явно по воле богов, и теперь покорно ждала своей участи...

Когда на северный берег Понта Эвксинского высадились первые переселенцы из античного города Гераклеи, полуостров населяли дикие племена тавров. Климат для греков был слишком холодным, однако место оказалось весьма удачным, с двух сторон защищённым от нападений морскими бухтами, а распаханная целина давала щедрый урожай. Скромная колония быстро разбогатела, торгуя пшеницей, и вскоре возвела крепостные стены, храм и театр. Началась эра процветания.

Путешественника, впервые оказавшегося в Херсонесе, поражает, прежде всего, не манящая тёплая синева морского простора и не обильная благоухающая зелень акаций и кипарисов. В истинное изумление приводят окружающие город высокие оборонительные стены и мощные башни, которые располагались не только со стороны суши, но и вдоль всего побережья.

Херсонес строился по регулярному плану с первых дней своего существования, в строгом соответствии с рельефом местности и с учётом жизненно необходимых городу интересов. С юго-запада на северо-восток шли продольные улицы, а под прямым углом к последним с юго-востока на северо-запад располагались поперечные. Продольных улиц насчитывался десяток, а поперечных — двадцать четыре. Все улицы были неширокими — от восьми до четырнадцати локтей. Они были вымощены мелким известняковым камнем и тщательно утрамбованы. Вдоль улиц шли водосточные каналы из каменных плит.

Самым важным местом в городе была главная продольная улица протяжённостью около миллиатрия[43]. В районе театра она завершалась площадью. Пленники медленно брели по этой бесконечной улице, невольно прислушиваясь к едва уловимому мерному шуму морского прибоя. Они без особого интереса разглядывали окружавшие улицу белые стены жилых домов, обширные колоннады, портики административных построек с матовыми черепичными кровлями, небольшой уютный театр, сбегающий ступенями своего театрона[44] к городским оборонительным стенам, и, наконец, огромный многоколонный храм, взметнувшийся на высоту тридцати локтей.

Приморская площадь Херсонеса, мощённая крупными плитами, завершалась на её северной стороне посвящённым Афродите большим храмом, окружённым колоннами. Культ этой богини в Таврике был весьма распространённым. Она почиталась не только как богиня любви и красоты, но и как повелительница морской стихии и покровительница мореплавателей. В Греции храмы, посвящённые ей, чаще всего ставились в гаванях и бухтах. Так было и в Херсонесе — храм Афродиты поднимался над высоким берегом у входа в порт.

Со временем город разросся, и крепостные стены отступили к югу. В этом же направлении удлинилась и Главная улица, в центре которой появился акрополь. Теперь именно здесь находился главный храм Херсонеса, посвящённый богине Деве — главному божеству жителей города. Новая площадь стала местом народных собраний, праздничных шествий, массовых гуляний. Рядом с храмами и общественными зданиями на каменных пьедесталах стояли мраморные статуи божеств, заслуженных граждан Херсонеса и проксенов (правителей) города. На видном месте была установлена слегка сужающаяся кверху беломраморная стела с текстом присяги — клятвы херсонеситов в верности своему городу-полису и его демократическому строю. Здесь же размещались строгие плиты с декретами и священные алтари.

По мере удаления от главной улицы на северо-запад дома стали скромнее. Здесь жили ремесленники. У моря располагались красильные, литейные, гончарные и другие мастерские. Комнаты домов были обращены к внутреннему дворику, а на улицу выходили только глухие стены с входами да редкие маленькие окна, расположенные на уровне человеческого роста. Но стены домов были сложены не из кирпича-сырца, а из отёсанных известняковых камней на глиняном растворе. Практически на всех подворьях находилась глубокая цистерна для сбора дождевой воды, употребляемой на хозяйственные нужды, а нередко и питьевой колодец.

Пленников провели мимо цитадели, на страже входных ворот которой стояли неподвижные, как статуи, легионеры. Видимо, ожидалось появление какого-то большого начальства, потому что воины были при полном параде.

Цитадель Херсонеса представляла собой небольшое пространство, окружённое крепостными стенами. Она появилась во времена войн со скифами. Тогда горожане построили новый участок оборонительных стен, а старые разбирать не стали. Впоследствии цитадель облюбовали римляне. Здесь размещалась принципия — административный центр римского военного ведомства. В цитадели города, сменяя и дополняя друг друга, в данный момент стояли отряды I Италийского и XI Клавдиевого легионов из провинции Нижняя Мёзия, а в херсонесской гавани базировались корабли мёзийского Флавиевого флота. В городе также находилась ставка военного трибуна, командовавшего сухопутными и морскими силами в Таврике.

Всё это совсем не интересовало безутешную Сагарис. Она пребывала в мрачном отупении. Самым печальным для неё было то, что она не сумела свести счёты с собственной жизнью, дабы не оказаться на положении пленницы, а впоследствии и живым товаром. Сагарис хорошо знала, куда фракийцы ведут пленников и где закончится их путь.

Очнувшись от сильной встряски после того, как её изрядно потаскали на аркане по степи, она первым делом схватилась за пояс, где висел кинжал, взялась за рукоять... и резко отдёрнула руку, будто её ужалила змея.

Движение девушки было встречено громогласным хохотом окруживших Сагарис воинов спиры. Фракийцы уже не были разгорячены кровопролитной схваткой и превратились из свирепых бойцов в добродушных мужчин, способных на шутку. Они знали, как поступают амазонки в таких случаях, поэтому в ножны вместо кинжала запихнули сухую древесную ветку.

При этом каждый из них мысленно благодарил своих богов, что амазонки — фурии в человеческом облике — не отправили его к праотцам. К пленнице у всех воинов спиры, особенно передового подразделения, был особый счёт; она отняла жизнь у слишком многих их товарищей. Тем не менее жестокости по отношению к Сагарис они пока не проявляли — ожидали распоряжения Биарты. Трибун скрипел от ярости зубами, но ничего с воительницей поделать не мог — приказ есть приказ. Его нужно исполнять.

— В оковы её! Да так, чтобы рукой не шевельнула! И не трогать! — резко бросил Биарта, сплюнул от злости и отошёл в сторонку...

Оставив пленников на попечение представителя магистрата с отрядом, состоящим из скифских стрелков-гиппотоксотов[45], исполнявших полицейские функции, Дюрге позаботился, чтобы его воинов накормили и определили на отдых в казармах, а сам отправился навестить старого друга, отставного легионера Бриго Кальвуса.

По происхождению он был фракийцем, долго служил вместе с Дюрге, а после выхода в отставку решил поселиться в Таврике, так как на родине у него никого из родни не было. От земельного надела Бриго отказался, зато на полученное выходное пособие построил отличный дом и лавку, где торговал всякой всячиной.

Его голова была голая и гладкая, как колено, притом с достаточно молодого возраста, поэтому прозвище Кальвус — Лысый — прилипло к нему давным-давно. Завидев Дюрге, он ахнул от радости и сразу же потащил его за стол. Уж он-то знал, что требуется легионеру после изнурительного похода в Дикую степь, где иногда приходилось питаться грубой, малосъедобной пищей.

— Отобедаем — и пойдём в термы! — хлопотал Бриго Кальвус. — Зарина, мечи на стол всё, что у нас есть! — приказал он жене, смуглой сарматке.

Он выкупил её у работорговца, дал вольную и сделал своей супругой. Удивительно, но гордая сарматка неожиданно полюбила бывшего легионера и родила ему троих сыновей и дочь. Бриго и Зарина жили душа в душу и, оставшись наедине, ворковали как два голубка. Декурион, пока лишь мечтавший о спокойной жизни в отставке, о своей вилле и семье, только мрачно, с завистью вздыхал, глядя, каким любящим взглядом смотрит сарматка на мужа. Это же надо как свезло Лысому!