Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 12)

Чтобы лошади не выдали себя ржаньем или фырканьем, их морды закутали тряпками, а в сбруе полностью отсутствовали металлические предметы и украшения. Кроме того, лазутчики утыкали свои одежды пучками трав и веточками низкорослого кустарника и даже при ближайшем рассмотрении напоминали холмики, каких много встречалось в Дикой степи. Правда, «холмики» двигались, однако это мог заметить только пристальный востроглазый наблюдатель. Но воительницы, разгорячённые жаркой схваткой с легионерами и удачным набегом на римский лагерь-поселение, утратили присущую им осторожность и бдительность, поэтому слежка за ними не представляла особых затруднений для опытных следопытов спиры.

В какой-то момент амазонки вдруг исчезли из виду, сильно озадачив лазутчиков, которые тут же поторопились с докладом к Биарте. Неужели неуловимые и свирепые воительницы скрылись в преддверии ада, где, по рассказам греков-колонистов, находился их город? Биарта не очень верил этим легендам, хотя до сих пор никто не мог найти поселение амазонок. По всем признакам оно находилось в Громовых горах (так утверждали аорсы, и трибун не видел причины, чтобы не доверять местным жителям), но не в Дикой степи.

Озадаченный Биарта некоторое время размышлял, а затем одним мощным прыжком вдруг вскочил на круп своего жеребца, встал в полный рост и начал принюхиваться. Удивлённый Дюрге, декурион лазутчиков, промолчал; трибун не любил непонятливых, задающих глупые вопросы. Тем более Биарта, конечно же, не ожидал, что старый опытный легионер не поймёт смысл его действий.

— Дым... — наконец молвил Биарта и довольно ухмыльнулся. — Дым от костра! Ветер дует в нашу сторону... Амазонки в западне! Они скрылись в балке, которую трудно заметить.

Наконец и до Дюрге дошло. Он свирепо осклабился и невольно погладил рукоять своей кривой махайры[33]; конные фракийцы не любили короткие римские гладиусы[34], предпочитая им свои, более длинные и тяжёлые мечи.

— Ночью вырежем всех этих паскудных баб сонными, — сказал он с уверенностью в голосе.

— Э-э, не так быстро! — Биарта соскочил с коня и встал напротив Дюрге. — Вишь, как размахался... Ночью все кошки серы. К тому же амазонки отличаются большой бдительностью. Уже проверено. Как бы нам самим не угодить в капкан.

— Но выпускать их из балки нельзя!

— Не горячись, — примирительно сказал трибун. — Конечно же, не выпустим. Окружим балку, снимем по-тихому дозорных и обрушимся на амазонок всей своей мощью.

— Когда?

— Утром. Как только начнёт светать. Когда сон наиболее крепок. Но предупреди своих подчинённых, чтобы смотрели в оба! Если амазонки заподозрят неладное и ночью выскользнут из ловушки, то клянусь Геросом[35], я распну твоих лазутчиков на первом попавшемся дереве!

— Мог бы и не предупреждать, Огненный Лис... — буркнул декурион, стегнул своего скифского конька и скрылся в высокой траве, да так быстро и тихо, что отвернувшийся на мгновение Биарта не заметил его исчезновения.

Трибун в восхищении покачал головой. Дюрге был его старым боевым товарищем. Казалось, что Биарта знает декуриона вдоль и поперёк, однако умение опытнейшего лазутчика исчезать на ровном месте, на глазах наблюдателя, всегда вызывало в нём удивление и замешательство. Трибун даже иногда думал, что Дюрге спелся с нечистой силой. Иного объяснения способностей декуриона он не находил...

Рассвет проклюнулся какой-то робкий, словно солнце не хотело показываться из-за туч, чтобы не освещать бойню, уготованную фракийцами амазонкам. Ночные стражи воительниц, расположенные по краям балки, с трудом боролись со сном, который к утру начал одолевать даже самых стойких.

Невидимые в высокой траве, лучшие стрелки фракийской спиры ползли как змеи, совершенно неслышно. Не шевельнулась ни одна травинка, не затрещал сухостой, настолько осторожно и медленно продвигались вперёд опытные воины. Лазутчики выяснили расположение постов, и теперь дело оставалось за малым — бесшумно снять утомлённых бессонной ночью дев-воительниц. Они всё ещё пребывали в состоянии эйфории от удачного набега, поэтому их бдительность была ослаблена.

Эпоха римского владычества над фракийцами наступила с того момента, когда римляне взяли в плен вождя фракийского племени медов Спартака, впоследствии возглавившего восстание рабов в Италии. Но власть Рима на землях фракийцев утверждалась с трудом. Борьба то затухала, то разгоралась снова. Фракийцы то признавали власть Рима, то отвергали её. После восстания 44 года фракийское царство было превращено в подчинённую Риму провинцию Мёзия.

Римляне уделяли Мёзии особое внимание. Там стояло множество римских легионов, устраивались поселения ветеранов, наделяемых землёй и обладавших налоговыми льготами. В императорских салтусах (имениях) особенно процветали коневодство и овцеводство. Власти поощряли занятие виноградарством. Активно велась добыча меди, железа, золота, серебра. Рудники были собственностью государства. Здесь широко использовался труд рабов. В Мёзии было сосредоточено более трети оружейного производства империи. Фракийская знать, на которую опирались римские власти, получила права римского гражданства. «Варваров», попавших в плен, селили в Мёзии на положении полузависимых крестьян, обязанных платить налоги и нести воинскую службу; их продавали и наследовали вместе с землёй. Поэтому многие мужчины-фракийцы с удовольствием шли на императорскую службу, так как лишь в составе легионов они чувствовали себя свободными. К тому же им предоставлялись все льготы, положенные ветеранам.

Конная фракийская спира, которой командовал Биарта, была особым подразделением римской армии[36]. В ней служили лучшие из лучших, в основном охотники и следопыты, превосходные стрелки. Спира всегда шла впереди легионов, бесшумно снимая передовые охранения врага. Плавтий Сильван был уверен, что Биарта со своими воинами справится с трудной задачей. Несмотря на то, что спира требовалась в другом месте, легат рискнул посвоевольничать. Победителей не судят...

Сагарис почему-то не спалось. Она долго ворочалась, пока не пришёл к ней сон, полный кошмарных сновидений, и проснулась на исходе ночи с тревожным чувством. Утром ей предстояло сменить одну из воительниц, стороживших покой своих подруг, и девушка, чтобы избавиться от дурных мыслей, роившихся в голове, как навозные мухи, принялась неторопливо облачаться в доспехи.

Обычно в походе защитное снаряжение хранилось в саквах, но панцирь поверженного ею римского легионера был настолько хорош, словно сделан по её мерке, что Сагарис не смогла отказать себе в удовольствии снова ощутить на своих плечах его тяжесть. Кроме панциря ей достались ещё и поножи с украшением в виде позолоченных крылышек, и девушка невольно залюбовалась своими стройными ногами.

От созерцания её отвлёк какой-то посторонний шум. Сагарис, обладавшей великолепным зрением и слухом, послышался отдалённый вскрик. Она вскочила и начала прислушиваться. Но в балке царили покой и умиротворение, лишь пофыркивали лошади и раздавался тихий храп одной из немолодых воительниц.

Сагарис скосила глаза и увидела, что на неё вопросительно смотрит Тавас. Предводительница расмы обладала чутким сном; она вообще могла не спать сутками при надобности. Похоже, ночной покой ей тоже не задался.

— Что случилось? — шёпотом спросила Тавас.

— Мне кажется... — начала Сагарис и запнулась, но затем всё-таки продолжила: — Что-то не так! Я слышала какие-то подозрительные звуки...

— Звуки? — Тавас мигом оказалась на ногах. — Буди остальных! Только тихо!

Тревога распространилась среди воительниц, как пожар. Привычные к подобным ситуациям, они облачались в защитное снаряжение с завидной сноровкой и неимоверной быстротой. Но всё равно не успели. На лагерь с диким рёвом обрушилась фракийская спира.

Сагарис успела вскочить на Атара и обрушила свой знаменитый топор на голову фракийца, который вихрем налетел на неё, держа на отлёте махайру, — чтобы снести воительнице голову одним ударом. Он уже уверовал в лёгкую победу, но никак не мог предположить, настолько быстра реакция юной амазонки, поэтому пренебрёг защитой. Свой щит-пельту[37] фракиец забросил за спину, чтобы не мешал сражаться. К тому же он не ждал отпора от застигнутых врасплох амазонок.

Справившись с первым легионером, рассвирепевшая Сагарис бросила коня в самую гущу схватки. А она получилась жестокой и кровопролитной.

Биарта мог быть доволен своими стрелками, которые практически бесшумно сняли ночную стражу амазонок. Но внезапного нападения на сонных воительниц у спиры не получилось. Почти все амазонки успели надеть защитное снаряжение, а часть из них даже села на коней.

Сагарис дралась, как безумная. Фракийцев было больше, они одолевали, но воительницы даже не помышляли о бегстве, тем более что все выходы из балки были перекрыты. Они были свирепы, как фурии, и не один фракиец сложил голову в кровопролитной схватке. Лишь Тавас не захватила полностью круговерть битвы. Ей нельзя было отказать в полководческом таланте. В какой-то момент над балкой раздался её истошный вопль-призыв, за которым последовал приказ:

— Язата, Язата!!! Все ко мне! Идём на прорыв!

Примерно два десятка оставшихся в живых воительниц плотно сбитым кулаком ударили по наиболее уязвимому месту в построениях фракийской спиры — в той стороне, где высились глиняные кручи. Казалось, что крутизна склона в этом месте не позволит лошадям подняться наверх балки, но Тавас знала, что в той стороне есть узкая, пологая расщелина, скрытая кустарниками.