Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 11)

При виде подношения глаза колдуньи жадно сверкнули; она схватила одеяло своими цепкими пальцами, долго мяла мех, даже дула на него, чтобы убедиться в отличном качестве подшёрстка, и наконец сказала:

— Что ж, угодила ты мне, угодила… Теперь я не только избавлю тебя от плода твоей преступной любви, но и погадаю. Я уже вижу, что твоя судьба ох как не проста, но что скажут боги?

С этими словами она подбросила в костёр поленьев (очаг колдуньи находился вне пещеры), затем сходила за котелком и снадобьями и долго варила напиток, который издавал противный запах. Остудив его, Фарна налила тёмную густую жидкость в каменную чашу с какими-то диковинными изображениями на боках и буркнула:

— Испей… До дна!

Сагарис послушно приложилась к краю чаши и едва не вскрикнула от неожиданной жгучей боли, которая вливалась в желудок вместе с напитком.

— Терпи! — резко приказала колдунья.

Девушка стерпела. Сжав волю в кулак, она выпила весь напиток без остатка — и едва не потеряла сознание. Колдовская жидкость побежала по жилам, как огонь, и опустилась до самого низа. Обильный пот заструился по всему телу, и спустя короткое время Сагарис стала мокрой, будто только что искупалась в горячем источнике, каких немало было в Громовых горах.

Фарна сидела молча и не без некоторой тревоги наблюдала за реакцией девушки. Её зелье было ядовитым и опасным для жизни, и она готова была в любой момент дать Сагарис противоядие, которое держала наготове в зелёном стеклянном пузырьке.

Но всё обошлось. Крепкий организм девушки выдержал мучительное испытание. Старуха облегчённо вздохнула и молвила:

— Всё у тебя будет хорошо… А теперь иди за мной. Ничего не бойся и ничему не удивляйся.

Ноги у девушки дрожали и подкашивались; однако она мужественно преодолела временную слабость и послушно поплелась вслед за Фарной в пещеру Привидений. Первым, что ей бросилось в глаза, был лёгкий голубоватый туман под потолком пещеры, который шевелился как живой. А затем она почуяла странный сладковатый запах. Он начал ощущаться только тогда, когда колдунья прошла вглубь своего обиталища и разожгла небольшой очаг. Водрузив на него медный котелок с какой-то жидкостью, она уселась на низенькую скамейку и начала вдыхать пар, который поднимался над котелком.

Какое-то время в пещере царило полное молчание.

Сагарис ощутила полную расслабленность во всём теле и невольно присела на большой камень неподалёку от очага. Скорее всего, это был жертвенник, но девушка об этом даже не задумалась. В её голове воцарилась совершенная пустота, в которой время от времени потрескивало, будто там началась гроза и засверкали первые молнии.

Но вот Фарна откинулась назад и заговорила каким-то неестественным голосом:

— Вижу… всё вижу! Степь… сражение… много мёртвых тел. Воронье! Кружит, опускается всё ниже и ниже…

Сагарис невольно подняла голову, будто хотела увидеть ворон прямо в пещере, и от неожиданности вздрогнула. Слова старухи начали превращаться в зрительные образы! Они выплывали из тумана, который забурлил, как море во время шторма, какое-то время жили своей жизнью, а затем исчезали, уступая место новым. Потрясённая девушка уже не вслушивалась в монотонную речь колдуньи, время от времени перемежающуюся резкими вскриками; она вглядывалась в живые картинки, пытаясь понять, что они изображают и какое имеют к ней отношение.

Но всё было таким незнакомым, таким странным, что у Сагарис начала кружиться голова. Много воинов-мужчин в диковинных доспехах, толпы людей, что-то орущих на незнакомом языке, яростные схватки, в которых и она принимала участие… и кровь, всюду кровь! Много крови.

Сагарис не вынесла неистового напора, который излучали движущиеся картинки, и начала терять сознание. Какое-то время она держалась усилием воли, но затем всё стало расплываться перед её глазами и девушка погрузилась в забытье…

Очнулась она снаружи пещеры. Колдунья настойчиво совала ей чашу с каким-то напитком, и Сагарис невольно сделала несколько глотков. Жидкость была приятна на вкус, и девушка жадно прильнула к чаше, ощущая, как с каждым глотком к ней возвращаются силы.

— Вот и хорошо… — Колдунья изобразила на своём страшном лице улыбку, показав Сагарис свои крупные жёлтые зубы. — Все видения запомнила?

— Не знаю… — выдавила из себя Сагарис. — Много непонятного…

— Ничего. Со временем ты всё поймёшь. Не нужно сопротивляться воле Язаты. Она на твоей стороне, однако тебе предстоят тяжёлые испытания. Но берегись! — В словах колдуньи прозвучала угроза; по крайней мере, так девушке показалось. — Ты нарушила заветы предков, поэтому жизнь твоя всегда будет висеть на волоске. И знай — отныне твоим лучшим другом будет топор. Никогда не выпускай его из рук! Иначе — беда.

Сагарис невольно вздрогнула, вспомнив предупреждение уродливой старухи, и притронулась к рукояти боевого топора, который висел в петле у пояса. А затем оглянулась и придержала своего резвого коня. Задумавшись, она несколько оторвалась от расмы, которую возглавляла Тавас.

Воительницы возвращались из очередного набега на римское поселение у побережья Меотиды. Сагарис могла быть довольна. Она наконец получила заветный трофей — великолепный панцирь, который сняла с убитого ею декуриона[32]. Схватка получилась нелёгкой, но стрелы воительниц, вонзившиеся в щит старого служаки, превратили его в шкуру дикобраза и не дали ему возможности орудовать своей защитой как должно. Сагарис, налетевшая на декуриона, как вихрь, срубила римлянина своим топором, словно трухлявое деревце.

И теперь она красовалась на своём жеребце, блистая фалерами сражённого легионера. Сагарис не стала снимать с панциря награды декуриона — было недосуг. Разведчики расмы донесли, что в степи появился большой отряд римской конницы, которая находилась неподалёку от поселения, поэтому Тавас решила немедленно возвращаться в походный стан воительниц, расположенный в глубокой балке.

Место для временного лагеря было просто превосходным. По дну балки протекал ручей, в котором поили коней, её склоны поросли деревьями и густым кустарником, поэтому заметить воительниц, расположившихся на отдых, было невозможно. В огонь они бросали только сухостой, поэтому дым от костра был прозрачен и почти не виден. Но прежде чем разжечь костёр, осторожная Тавас выставляла наверху балки охранение, дабы враги не застали расму врасплох.

Конечно, мелкие отряды скифов и сарматов, а также разбойничьи шайки, состоящие из разного сброда, большой опасности для воительниц не представляли. Да они и сами побаивались связываться с амазонками. Молва об их жестоком обращении с пленными мужчинами бежала впереди расмы, поэтому даже самые бесшабашные разбойники объезжали дев-воительниц десятой дорогой. Чего нельзя было сказать о римлянах, которые всё дальше и дальше проникали в Дикую степь. Риму край как нужен был хлеб, и манипулы усиленно искали поселения земледельцев, расположенные на пригодных для зерновых полей землях, чтобы обложить их данью. А уж римские легионеры никогда не пасовали перед любыми врагами, сражаясь умело и яростно.

Сагарис прилегла у костра и задумчиво смотрела на пляшущие языки огня. Другие воительницы бурно обсуждали набег и присматривали за кусками мяса, которые пеклись над костром, нанизанные на вертел. День и впрямь выдался везучим. Уже на подходе к балке отряд наткнулся на табун тарпанов, и меткие стрелы уложили на месте двух диких лошадок. Мясо тарпана у воительниц считалось деликатесом, потому как было нежным, сочным и приятно пахло травами.

В этот момент ей почему-то вспомнился рассказ матери о происхождении воительниц. В их жилах текла кровь скифов, сарматов и полудиких горских племён, и поначалу всеми делами в племени заправляли мужчины. Но однажды после очередного похода в Таврику мужскую часть племени поразила неведомая болезнь, они покрылись незаживающими язвами и начали умирать в страшных мучениях. Тогда самая старая и мудрая жрица посоветовала женщинам уйти в Громовые горы с их горячими целебными источниками и благотворным климатом, чтобы избежать страшной участи. Что и было сделано.

Мужчин, которые попытались пойти следом, воительницы безжалостно истребили, а родившихся уже в горах малышей мужского пола отделили, опасаясь дурной наследственности. Прошли годы, мальчики стали взрослыми, но участия в делах племени они уже не принимали, довольствуясь подчинённым положением. Так было решено на общем совете. А иначе и быть не могло — занявшие все важные посты старшие воительницы больше не захотели подчиняться мужчинам. Они немало от них натерпелись и не желали возврата к прошлому...

Фракийская конная спира следила за расмой воительниц уже вторые сутки. Биарта, трибун спиры, которого прозвали Огненный Лис не только потому, что он был медно-рыжим, а потому, что был большим хитрецом, приказал рассыпаться цепью и ни в коем случае не приближаться к амазонкам на расстояние выстрела из лука. Лишь несколько самых зорких и искусных лазутчиков спиры выдвинулись вперёд и наблюдали за передвижением воительниц, словно кот за мышиным выводком.

В отличие от остальных воинов-фракийцев, под сёдлами у которых были превосходные рослые скакуны, потомки знаменитых мидийских коней, отличающихся высокими скоростными качествами, лазутчики передвигались на невысоких скифских лошадках, практически полностью скрывающихся в высокой траве.