Виталий Гладкий – Сагарис. Путь к трону (страница 10)
Старый солдат Гай Фульвий оказался умней и на голову выше военачальников-патрициев, которые посылали манипулы[26] для грабежа местного населения. Попытки захватить у варваров стада овец и быков постоянно оборачивались кровопролитными схватками, которые не всегда заканчивались победой римлян. Да и найти животных в Дикой степи представляло собой сложную задачу. Ведь у кочевников не было постоянного местопребывания.
— Тем не менее что-то предпринимать нужно, — продолжил легат. — Последний набег амазонок на наш военный лагерь обернулся большими потерями.
— Мне это известно…
— В донесении трибуна указано, что девы-воительницы используют тактику скифов. Амазонки не входят в соприкосновение, они обстреливают из дальнобойных луков наши манипулы, и достать их невозможно. Пока наши солдаты отражают набег передовых сил амазонок, другой их отряд грабит незащищённый лагерь.
— Нельзя выводить манипулы за пределы ограды!
— Скажи сие трибуну, этому тупице! — грубо ответил Плавтий Сильван. — В Таврике он недавно и плохо ориентируется в местной обстановке. Да и военного опыта у него маловато. Ему не пришлось сражаться ни со скифами, ни с сарматами.
— Но ведь в его отряде, насколько мне известно, были опытные центурионы. Они-то почему не подсказали трибуну, как нужно действовать?
— А потому, что он из рода Корнелиев! — сердито сказал легат. — Их упрямству может позавидовать даже осёл.
Гай Фульвий промолчал. Плавтий Сильван происходил из плебейского рода, и отношение к древнему патрицианскому сословию испытывал двойственное. В Риме патриции первоначально составляли всё коренное население, входившее в родовую общину. Но после выделения из общины знатных патриархальных семей к патрициям стали относиться лишь представители родовой земельной аристократии. Принадлежность к родовой аристократии можно было получить по праву рождения, а также путём усыновления или награждения. Это право терялось по смерти или из-за ограничения в правах. Увы, Плавтий Сильван не мог похвалиться знатностью своего происхождения, поэтому, несмотря на то что сам был патрицием, к родовой аристократии он относился с предубеждением.
Тем временем Гай Фульвий всё никак не мог понять, к чему клонит легат. В том, что у того была какая-то тайная миссия, он уже не сомневался. А иначе зачем тащиться за тридевять земель из хорошо укреплённого Виминациума[27], столицы Мёзии, подвергая себя большой опасности? Похоже, в замыслах легата отведено место и ему, старому вояке, коль уж Плавтий Сильван первым делом посетил Харакс.
— Итак, к делу! — решительно заявил легат. — Сенат решил покончить с очередной опасностью, которая угрожает нашему присутствию на берегах Понта Эвксинского. Конечно, наши легионы по-прежнему сражаются с остатками варварских орд, но они разрознены и их нападения на посты и поселения не наносят нам существенного урона. В отличие от племени амазонок. Их царица Томирис обладает качествами великого полководца, что для нас просто неприемлемо.
— Легко сказать — покончить… — проворчал центурион. — Если наши манипулы истопчут своими калигами[28] всю Дикую степь, то и тогда надежда на благополучный исход этой авантюры весьма призрачна. Конные амазонки чувствуют себя на равнине, как корабль в открытом море. У них тысячи путей, а у наших пеших легионов только один.
— Об этом и речь. Во-первых, Сенат поручил мне собрать войско для карательной экспедиции против амазонок. Во-вторых, меня обязали найти достойного военачальника, который хорошо знает местные обычаи и который немало повоевал с варварами. И лучшей кандидатуры, чем ты, любезный Гай, не найти. И в-третьих, вскоре в Харакс прибудет фракийская конная спира[29] (позаботься о её размещении), а фракийцы весьма поднаторели в сражениях с конными стрелками варваров. Не думаю, что амазонки смогут драться с ними на равных. К тому же Биарта, трибун фракийской спиры, хитёр, как сам Улисс[30].
Гай Фульвий обречённо вздохнул — всё, мирная жизнь закончилась. Шёл двадцать пятый год его службы, он надеялся выйти в почётную отставку, получить полагающийся ему земельный надел, построить виллу, благо средств у него хватало, и остаток дней своих провести в окружении любящей жены и кучи детишек в благодушии и довольствии. Но, похоже, чаяния старого солдата могут остаться несбыточной мечтой. Поручение легата Мёзии вряд ли принесёт ему славу победителя амазонок и фалеры[31] за боевые заслуги.
Но приказ есть приказ, и оспаривать его центурион даже не подумал. Он налил себе полный кубок крепкого критского вина, которое предпочитал больше сладкого фалернского, и выпил одним духом. Плавтий Сильван лишь мягко улыбнулся, глядя на Гая Фульвия. Он хорошо разбирался в людях, и понял, какие чувства обуревают в данный момент старого служаку.
Глава 5
ЗАПАДНЯ
По Дикой степи катились волны серебристого ковыля. Отряд воительниц издали был похож на караван небольших суден, нагруженных под завязку, настолько высоким было разнотравье степи. Яркое весеннее солнце только-только появилось из-за дальних лесов, и солнечные лучи ещё не набрались палящей знойной силы, которая к полудню плавила голубой небесный купол, превращая его у горизонта в золотистое марево. Несильный ветер приятно ласкал открытые участки тела, и Сагарис наслаждалась умиротворённым покоем, который изливался с небес. Тем не менее на душе у неё кошки скребли. Она потеряла единственную верную подругу, которая старалась держаться от неё подальше. Пасу была обижена на Сагарис до глубины души и не скрывала своей неприязни. И было от чего. Причина их размолвки заключалась, конечно же, в Аме.
Безумная ночь, которую Сагарис провела в объятьях сына Томирис, не прошла даром. Во-первых, Ама наотрез отказался принять участие в празднике богини Язаты, чем разгневал даже собственную мать. Непокорного мужчину, не пожелавшего разделить любовное ложе с не понравившейся ему воительницей, заставить исполнить свой мужской долг было невозможно.
Так иногда случалось, уж неизвестно, по какой причине. В этом вопросе не помогали даже снадобья Фарны. Поэтому царица относилась к подобным выходкам «низших» — именно так воительницы именовали мужчин племени — снисходительно. Казнить непокорных, конечно, можно, но кто их заменит? Благодаря ухищрениям колдуньи воительницы рожали большей частью девочек. Но и без мужчин племя обойтись не могло. Они были «своими». Мужчины при случае сражались наравне с воительницами против врагов, им можно было доверять, в отличие от рабов, способных на предательство и месть.
А во-вторых, Сагарис всё же понесла; неожиданное любовное неистовство не прошло даром. К счастью, никто из воительниц не знал о проступке девушки, но от этого ей было не легче. Она не имела права рожать! Иначе её ждало всеобщее презрение и поражение в правах. И тогда вместо бешеной скачки на своём любимце Атаре в составе поисковой расмы Сагарис ждали кухонные работы наравне с мужчинами. Ведь сыр-иппаку из кобыльего молока разрешалось делать только женщинам, чем-то провинившимся перед Томирис и племенем.
Ама неоднократно пытался договориться о новой тайной встрече, но Сагарис поначалу отвечала суровым отказом, а в последний раз, почему-то взбесившись, едва не снесла ему голову своим боевым топором. Юношу спасли только отменная реакция и быстрота его крепких мускулистых ног. С той поры он замкнулся — да так, что из него невозможно было лишнего слова вытянуть — и старался не попадаться Сагарис на глаза.
Конечно, девушка знала многое о зачатии и деторождении (этими сокровенными сведениями с нею поделилась Пасу, прошедшая специальную подготовку; какие могут быть секреты от подруги?), но то, что она задумала, юным воительницам не преподавали. Однажды, совершенно нечаянно, Сагарис подслушала разговор двух жриц (одна из них была её мать). Оказывается, старая колдунья Фарна помогает женщинам племени не только рожать детей, но также избавляться от нежеланных последствий тайных встреч с мужчинами. Жрицы гневались, но тронуть Фарну никто не осмеливался. Даже сама царица.
Сагарис решила обратиться к старой колдунье от отчаяния. Она точно знала, что Фарна чужих тайн никому не выдаёт, но пещера Привидений, где жила бабка Пасу, вызывала страх. Бедное сердечко девушки трепетало, как у загнанной охотницами лани, когда она взбиралась по крутой тропе к её жилищу. Тропа шла над обрывами и была изрядно протоптана. Фарна явно не страдала отсутствием внимания со стороны воительниц.
— Пришла… — буркнула старуха, мельком глянув на Сагарис. — Давно пора…
Лик Фарны был ужасен. Седые всклоченные волосы ниспадали патлами на её изрядно поношенное рубище в многочисленных заплатах, на тёмном морщинистом лице выделялся огромный нос, похожий на орлиный клюв, заскорузлые руки с неестественно длинными пальцами всё время находились в движении, будто колдунья ощупывала нечто невидимое, стоявшее перед ней, а в чёрных бездонных глазах, удивительно живых для весьма преклонного возраста Фарны, горели хищные красные огоньки — словно у рассвирепевшей волчицы.
Слова колдуньи смутили девушку. Она ничего не ответила, лишь покаянно опустила голову и положила к ногам Фарны узелок с харчами — плату за предстоящее избавление от плода. Но и это ещё было не всё. Сунув руку в свою вместительную сумку, Сагарис достала оттуда превосходно выделанное барсучье одеяло. От Пасу она знала, что при всех своих знахарских способностях Фарна не могла вылечить себя от болей в суставах, которые мучили её в холодное время года. А что может быть лучше в таких случаях, нежели барсучьи шкуры, обладающие целительными свойствами?