Виталий Буденный – Улицы воинской славы Воронежа и Воронежской области (страница 9)
На обратном пути Люба поняла, что возвращается домой другим человеком. За окном поезда проплывала огромная красивая страна. И вчера Люба прожила с этой страной её самые грозные, самые трагичные и самые великие годы. И поняла: в каждой семье есть нити, связывающие нас с тем временем и с той страной. Канат, сплетённый из таких нитей, выдержит любой шторм.
Три брата
Идёт третий день войны. От перрона тёмного и неуютного Белорусского вокзала отходит поезд. Он везёт своих пассажиров на запад – туда, где война. Ещё неизвестная им, не такая страшная, какой она окажется через 600 километров пути.
Вагоны поезда дачные. Совсем недавно в таких вагонах люди по выходным ездили отдыхать: загорать, купаться, играть в волейбол и рыбачить на утренней зорьке. Теперь в них едут военные, чтобы ценой своих жизней вырвать у врага то время, когда люди снова смогут загорать, купаться, играть в волейбол и рыбачить на утренней зорьке.
За окнами поезда ночь. Спит, свернувшись калачиком, юноша шестнадцати лет. Вздремнул военный корреспондент, представившийся Константином. Крепкий, с ранней сединой и орденом Ленина на гимнастёрке полковник-танкист сжимает кулаки, тяжело лежащие на столе. За время долгой разлуки полковник привык мысленно разговаривать со своими братьями. Их двое: Евгений, старше полковника на один год, и Пётр, младше на девять лет.
«Знаешь, Женька, сейчас ночь проносится за окнами. А я, наверное, не усну. Не могу понять, Женя: враг топчет нашу землю, бомбит наши города, убивает и калечит наших людей. А мы здесь, целый поезд военных. Не рядовых, Женя, не сержантов. Целый поезд командиров. Мы сейчас должны быть там, в пекле боёв, руководить частями и подразделениями, приказывать и выполнять приказы. Почему вместо этого мы здесь, в дачном поезде, едем дачниками? Разговариваю сейчас с тобой, а сам смотрю на Юрку. Шестнадцать лет мальчишке. Когда нам было по 16–17, помнишь? Шла Первая мировая. Прифронтовой Гомель, Конный базар, толпы беженцев, восстание казаков? А помнишь, как бегали мы с тобой на Земпосад, где был 4-й воздухоплавательный парк, смотреть на самолёты? Как сам Нестеров кружил над городом и Сикорский пролетал на «Илье Муромце»? Тогда уже семь лет, как мы жили с тобой без мамы. Воспоминания пролетают, Женя, как будто я еду мимо них на поезде. Зачем я взял с собой сына? Он подошёл ко мне, взъерошенный весь, решительный: «Не возьмёшь, всё равно сбегу, буду не в твоей, так в другой части воевать». Тайка сказала: «Возьми». Подумала, наверное, что со мной будет надёжнее. Ладно, посмотрим. Можем ведь в такую мясорубку попасть…»
По поводу мясорубки полковник танковых войск Александр Ильич Лизюков не ошибся. Состав не дошёл до Минска, он был задержан в Борисове. Дальнейшее движение невозможно. Всего в нескольких километрах впереди идут бои. Самолёты с чёрными крестами на плоскостях безнаказанно бомбят город, вокзал, склады с топливом и боеприпасами. В городе и окрестностях тысячи людей из отступающих частей и окруженцев, прорвавшихся через немцев к своим. Их некому организовать, обеспечить всем необходимым, подчинить строгой воле командира, а слухи о приближающихся фашистах усиливаются. Назревает паника.
В это трудное грозовое время в пригородном лесу возник островок строгой военной дисциплины и порядка. Это полковник Лизюков взял дело в свои руки. Из красноармейцев и военных командиров, выходивших из окружения группами и поодиночке, он начал формировать стрелковые подразделения. Организовал подвоз из города вооружения, боеприпасов и продовольствия. Жёстко пресекал любые проявления паники. Ругался, кричал, шутил и улыбался – всем своим видом и действиями полковник внушал людям уверенность в правоте общего дела. И постепенно из неразберихи и сумятицы отступления стали проступать очертания чёткой боевой организации. Из разрозненного и растерянного отступающего народа возникли взводы, роты и батальоны. Появилось боеспособное соединение, готовое выполнять поставленные задачи. Уже после войны знаменитый писатель и поэт, а тогда военный корреспондент Константин Симонов, который и ехал с Лизюковым в одном купе дачного поезда, вспоминал: «Полковник вёл себя так, как будто ничего не случилось, как будто у него под началом не самые разные, никогда не видавшие друг друга люди, а кадровый полк, которым он командует уже по крайней мере три года. Он спокойным, глуховатым голосом отдавал приказания. В этом голосе слышалась железная нотка, и все повиновались ему… В тяжелой обстановке растерянности и неразберихи, я запомнил на всю жизнь полковника Лизюкова… Он с тех пор мысленно стал для меня одним из образцов не только чисто военного, но и шире говоря, гражданского мужества».
Сам полковник в непрерывной череде дел выкраивал на сон всего несколько часов в сутки. Привалится под сосной, смежит усталые веки и вспомнит братьев:
«Эх, Петя, сказали бы мне, что будет такое, в морду бы дал этому человеку. Пятый день войны. Вместо того чтобы в шею гнать врага с родной земли, чтобы в первый же день ноги его здесь не было, чтобы бежал и адрес забыл, и карты наши сжёг, мы, Петя, отступаем. А иногда, как я понял, даже бежим. На сердце у меня тревога. Связи нет, штабов нет, приказов, естественно, тоже нет. Кто поодиночке выходит, кто группами. Ты представить себе не можешь, сколько их. Останавливаем окруженцев и отступающих, приводим их в чувство, составляем списки. Теперь я отвечаю за судьбы этих людей. Дело вроде налаживается. Но время от времени гоню от себя вопрос: кто виноват? Сейчас не до этого. Нужно работать. Я принял решение: что бы ни случилось, бетонный мост через Березину будем держать до последнего патрона. Ячейки, окопы и траншеи отроем на обоих берегах. Подразделения получат полосы огня. Пулемётам определим секторы обстрела. Все орудия, какие есть, расположим на танкоопасном направлении. Ничего, братишка, мы ещё дадим им жару. Знаешь, отступающие такое рассказывают, оторопь берёт. А я немцев пока и не видел. Когда на танковых маневрах в 35-м во Франции был, их туда не пригласили. У меня ведь тогда было секретное поручение Генштаба создать совместную с французами разведывательную службу. Для предотвращения фашистской угрозы. Вот она теперь, эта угроза, в двух километрах отсюда. Думаю, скоро встретимся. Не жду от этой встречи ничего хорошего. Ни для себя, ни для них».
Семь дней отряд Лизюкова и курсанты бронетанкового училища удерживали мост через Березину. Каждый день был страшен, и каждый час бесценен. Захватив мост и город, фашисты захлопнут выход из мешка многим соединениям Западного фронта. Сотни тысяч окажутся в окружении. Поэтому на город и переправу обрушились тонны смертоносного металла. Бомба за бомбой летели вниз, самолёты пикировали на траншеи, лес, мост, стремясь убить всё живое, находящееся там. Берега были изрыты воронками. Вступила в дело дальнобойная артиллерия. Казалось, ничего живого уже не может остаться на этой земле. Но когда фашисты перешли в наступление, они встретили яростное сопротивление отряда Лизюкова.
На пятый день обороны, когда измотанные, израненные бойцы из последних сил отбивали атаки немцев, когда вражеская мотопехота обошла оборонительный рубеж и ударила с фланга и с тыла, полковник Лизюков оставил свой командный пункт, поднял солдат и сам повёл их в безмолвную штыковую атаку. Фашисты были отброшены.
После обороны моста отряд Лизюкова вместе с 1-й Московской стрелковой дивизией отходил к Орше, изматывая противника тактикой подвижной обороны. В июле личным распоряжением маршала Тимошенко Лизюков был назначен комендантом переправы через Днепр у села Соловьёво.
«Женя, я комендант Соловьёвской переправы. Это последняя нить, которая связывает несдающиеся 16-ю и 20-ю армии с миром. Если разобьют переправу и сбросят нас в Днепр, сто тысяч людей окажутся в котле. Без продовольствия, без горючего и без боеприпасов. Поэтому мы будем стоять до последнего.
Знаешь, брат, если попаду наверх, там, наверное, скажут: «Полковник, мы тебе ад показывать не будем, ты его уже видел». Братишка, они бомбят нашу переправу по 20 раз за день. Мы её восстанавливаем, они опять прилетают. Я танкист, Женя, но сейчас я танк променял бы на самолёт. Пусть даже это будет биплан. Уж как-нибудь поднялся бы над переправой и протаранил бы хоть один «юнкерс». Я, Женя, цифру 87 теперь ненавижу. Когда мне стукнет 87, вы с Васькой ко мне на день рождения не приходите, отмечать не буду. А на следующий день жду, посидим просто так, но как следует.
А пока сидеть некогда, стреляем по бомбардировщикам из винтовок. От злости. Ну нет у нас самолётов, нет. И бомбят они переправу так, что Днепр красный. Танки с севера и с юга выходят на прямую наводку и бьют по переправе, по людям, по технике. Отбиваю их атаки, но с каждым разом сил всё меньше. Сердце разрывается, Женя, кого пропускать. С той стороны машины со снарядами, с этой – с ранеными. Все кричат, ругаются, стонут, все хотят успеть, пока передышка, пока «юнкерсы» снова не прилетели. Веришь, хочу раненых пропустить, люди кровью истекают, их срочно на стол к хирургу нужно. Но знаю: сегодня не пропустишь снаряды, завтра раненых будет в десять раз больше. Вот и приходится… Я просто стал железным, Женя, а жалость свою выкинул в Днепр».