Виталий Буденный – Улицы воинской славы Воронежа и Воронежской области (страница 4)
Танки 53-й танковой бригады двигались по Кайзераллее к парку Тиргартен для выполнения боевой задачи: на 29 апреля был назначен общий штурм мощнейшей берлинской группировки, сконцентрированной в этом районе. Вечером 28 апреля в 100 метрах от пересечения Кайзераллее с Гинденбургштрассе танкисты вынуждены были остановить движение. Немцы перегородили всю улицу сверхтяжёлой баррикадой. Сбили из брёвен кубы со стороной три метра. Заполнили их каменными валунами, железобетонными плитами, битым кирпичом. Потом навалили сверху земли и плотно утрамбовали. Такие кубы стояли поперёк улицы в четыре ряда. За баррикадой устроили мощную огневую точку из вкопанных «тигров» и противотанковых орудий. И затаились, наблюдая: что будут делать русские?
А русские сначала попробовали разбить сооружение выстрелами самоходных артиллерийских орудий. Не получилось. Тогда выдвинули на прямую наводку батарею особой мощности: две 203-мм гаубицы. Тут дело пошло. Бетонобойные снаряды пробивали брёвна, кромсали бетон. Но чтобы пробить следующий ряд, нужно было расчистить то, что осталось от предыдущего. Иначе снаряд попадал в завал и взрывался раньше времени. Расчисткой под непрерывным огнём немцев занимались сапёры и автоматчики. Освободят завал, и снова бьёт артиллерия. Снова сапёры рискуют жизнью. И так всю ночь до утра. Когда забрезжил рассвет, немцы увидели, что в их бастионе образовался проход. Шириною для одного или двух танков. Только в конце этого прохода оставался не до конца разбитый куб. И тут гаубицы прекратили огонь. Возможно, кончились снаряды. Фашисты почувствовали облегчение.
И зря. В группе советской бронетехники взревела мотором «тридцатьчетвёрка». Знаменитый русский танк дёрнулся с места и, разогнавшись, точно вошёл в проделанный за ночь коридор. Три десятка тонн брони и металла врезались в оставшееся бетонное препятствие и пробили его. Танк вырвался на свободу на той стороне Кайзераллее и сразу стал лёгкой добычей фашистов. Он был подбит двумя противотанковыми снарядами и загорелся. Но всё равно двинулся вперёд, раздавил противотанковую пушку и только после этого замер навсегда.
Вслед за первым танком в образовавшийся пролом вошли остальные. Они расстреляли три закопанных «тигра», уничтожили противотанковую батарею и пошли дальше – добивать фашистского зверя. Только один экипаж остался, чтобы сбить пламя с «тридцатьчетвёрки» и вытащить тело механика-водителя.
В танке, который таранил заграждение, был только один танкист. Командир танкового взвода младший лейтенант Шендриков Николай Степанович двадцати трёх лет.
Когда наступил рассвет 29 апреля, он вместе с командиром 1-го батальона капитаном Ивушкиным подошёл к танку командира 53-й танковой бригады генерал-майора Архипова.
– Почему гаубицы не работают по баррикаде, Василий Сергеевич? – спросил Ивушкин.
– Кончились бетонобойные снаряды. Продвижение задерживается, – ответил Архипов, – а через час мы кровь из носу должны быть в районе парка Тиргартен…
– Могу попробовать пробить танком, – предложил Шендриков.
– А пробьёшь? – спросил молодого лейтенанта генерал-майор.
– Не уверен, – ответил Шендриков, – но попробовать надо.
– Если пробьёшь и выскочишь на той стороне, – сказал Ивушкин, – ничего не успеешь сделать. они тебя подожгут.
– Знаю, – кивнул Шендриков, – поэтому пойду один. Я ведь начинал механиком-водителем.
И последний раз в жизни улыбнулся. Взревел мотор «тридцатьчетвёрки»…
Воины в поле
В это тёплое майское утро 1943 года её сын уходил. Небольшая, ладно скроенная фигурка становилась всё меньше. Мама даже не заметила, как быстро походка сына из детской стала мужской. Вспомнила его первые шаги: она тогда так обрадовалась, как будто это не её малыш, а само счастье шагнуло навстречу. Мальчик рос, и материнское сердце выучило все его походки. Вот он идёт свободно и легко, только что не летит – значит, что-то хорошее приключилось, хочет с ней поделиться. Вот шагает рядом с отцом – оба спокойные, уверенные, рука в руке, жизнь в жизни. А это к друзьям собирается – бегом, всё бегом, а то не успеет к своим шалопаям, без него набедокурят. Теперь еле ноги передвигает, приближаться не хочет – это натворил что-нибудь. А вот тоже еле ноги передвигает, но на другой манер – весь день где-то пропадал, очень кушать хочет. Эту его походку она не видит, но больше всего любит: сейчас подойдёт, обнимет сзади за плечи, поцелует легко в платок, скажет: «Как же я люблю тебя, мамочка».
Теперь каждое утро провожает его, а на сердце кошки скребут – рано ведь ещё, пятнадцать лет всего мальчишке. Когда пришёл первый раз и сказал: «Мама, я записался в школу минёров, поедем с ребятами на курсы в Россошь», она даже не поняла, что он собрался минировать? Война наворотила бед и ушла с их земли – неужели может так быть, что она опять вернётся? Только когда он сказал, что не минировать, а разминировать, она стала в дверях: «Не пущу!»
Тогда он сел спокойно на лавку у стола и сказал:
– Мама, посмотри, что вокруг творится. Мы живём на минном поле. Фашисты, уходя, всё заминировали. В сёлах не жизнь, а сплошной ужас. Ни в лес, ни в поле шагу ступить нельзя – на куски разорвёт. А эти подлые итальянские мины, раскрашенные под детские игрушки? Если где взрыв – ребятишки стремглав домой несутся, чтобы матери знали: не их ребёнок подорвался, сегодня беда мимо прошла. Но главное ты сама понимаешь – как весной сеять будем? А не посеем – с голода помрём. Обидно будет: войну пережили, а тут… Немцы сеяли смерть, мы будем сеять хлеб. Поработаем, и минные поля снова станут пшеничными.
Она отпустила. Даже сама сказала: «Иди, сынок, с Богом».
Потом был выход на первое разминирование. Он в то утро завтракал плохо, сидел за столом белее мела. Поцеловал в щёку, ушёл. Она места себе не находила, весь день как в тумане. Ноги ватные, руки не слушаются. Вернулся под вечер: грязный, усталый, а глаза счастливые.
«Мам, восемь мин! А всего с ребятами больше ста!» Она смотрела, как он с аппетитом ест, и думала: «Хоть бы завтра их не пустили».
Пустили. И завтра, и послезавтра, и каждый день. Хорошо, что с ними был Ильгов. Он только что прибыл из госпиталя после тяжёлого ранения. На фронте считался асом по разминированию. Все матери на него молились. Мальчишки выживали на минных полях только благодаря его урокам. Сын даже рассказывать стал:
– Знаешь, мам, у нас миноискателей нет пока. Так что сделали щупы из чего придётся – техники разбитой вокруг сколько хочешь. Идёшь по полю, протыкаешь землю. Чуешь, упёрся во что-то твёрдое. Дальше ошибаться нельзя: это в школе двойки не взрываются. Садишься на корточки, шаришь руками, щупаешь каждую горсть, ищешь – не тянется ли от мины проволочка или шнурок. Только потом можно её поднимать. Ага, противопехотная. Значит, внутри примерно триста шариков. Если взорвётся, никто про тебя не скажет: «У него в голове шариков не хватает».
У неё холодеет внутри, а сын спокойно, как о будничной работе, продолжает рассказывать:
– Дальше всё просто. Сбоку от взрывателя есть отверстие для предохранительной чеки. Вставляем в него гвоздик, и дело в шляпе – мина безопасная. Так что не волнуйся, мама.
Так он её успокаивал. И радовался – в иной день удавалось «снимать» по нескольку десятков мин каждому. Тогда как по норме минёру полагалось обезвреживать не больше двенадцати мин в день. А они как-то раз на поле у села Филоново всем нормам вопреки разминировали по сто мин на человека! Правда, те мины были поставлены зимой под снег, а когда снег растаял, они оказались наверху и были хорошо видны. С минами, зарытыми в землю, дело обстояло намного хуже, и разминировать приходилось медленно. Работали от рассвета и до заката, уставали жутко, но никогда не унывали – всегда были весёлые и жизнерадостные.
А потом, как обухом по голове, пришла первая смерть. Мальчишки говорили, что это от усталости. Уже после обеда от жуткого напряжения пальцы начинает сводить судорогой, в глазах мутнеет – становишься как старик. Было бы хоть питание хорошее, а так… В оккупации полгода впроголодь, и сейчас на похлёбке да на мякинном хлебе. А работа адова. Откуда взять силы? И начались ошибки. Подорвался на мине Жора Зайцев. Она помнила, как билась от горя и безутешно рыдала его мать. Две недели назад Юре Близнюкову гранатой ноги оторвало. Сын рассказал ей потом, как всё произошло. В лесу, где было много убитых наших и итальянских солдат, Юрка нашёл неразорвавшиеся гранаты. Обычно они такие гранаты расстреливали из винтовок. Но эти притаились в кустах, их нужно было сначала вынести на видное место и потом расстрелять. Вот Юрка и понёс. Нечаянно рукавом зацепился за куст, одна граната выскользнула и взорвалась. Как он полз, оставляя за остатками ног кровавые полосы, как пальцами в землю впивался и рычал от боли – невозможно было смотреть.
После этих трагедий ещё страшнее стало каждое утро провожать сына на разминирование. Вот и сейчас он уходит, а под сердцем, там, где выносила его, снова поселяется старая нежеланная гостья. И не выгнать её, и дверь перед ней ни на какой замок не запереть. Материнская боль, которая измучила, изорвала сердца миллионов наших матерей, проводивших своих детей на войну. В святой этой боли не поставить точку, в ней одни чёрные вопросительные знаки. «Где ты, сынок, в окопе, в атаке? Есть ли кто рядом, чтобы помочь, вытащить, спасти? Дождусь ли? И нет его ближе, такого далёкого. Прости меня, родной, может, когда и поругала тебя, так не со зла…»