Вишневая Заря – Излом фарфора (страница 3)

Она положила руку на дубовый стол неподалеку и провела по нему.

— Здесь слишком чисто, — она замолчала. — Слишком для дома, где только что случилась трагедия.

— Мои люди заметили то же самое, — кивнул детектив. — Горничные клянутся, что ничего не трогали, но дом вылизан до блеска.

— Что ещё вы нашли? — Лилит обернулась к нему.

— Почти ничего. Только тот клочок обгоревшей бумаги в камине, — он показал ей прозрачный конверт с обугленным обрывком, на котором едва что-то читалось. — Больше никаких записей.

Девушка повертела находку в руках, словно всматриваясь в его суть. В самом деле, бумага была средней плотности и имела легкий желтоватый оттенок. Обычно именно такие страницы бывают в личных дневниках дам. Поняв это, Лилит победно кивнула.

— У Эммы были дневники, — "напарница" решительно направилась к лестнице. — Она писала каждый день. Если их не нашли, значит, тот обрывок в камине, вероятно, не еë воля — а попытка сокрытия улик.

— Убийца? — Барнс вскинул бровь.

— Поверьте, я знаю свою сестру, — бросила дама, взлетая по ступеням на второй этаж.

Она толкнула дверь в комнату Эммы. Запах пудры, лаванды и сладких духов окутал её, сдавливая горло. Здесь всё осталось нетронутым: разбросанные постельные принадлежности, раскрытая пудреница на столике. Лилит на мгновение зажмурилась. Ей показалось, что сейчас дверь распахнётся, вбежит Эмма, звонко рассмеётся и предложит лимонный тарт к чаю.

Мгновение застыло в мертвом безмолвии, подводя к полному осознанию. Правда разбилась, как хрупкий фарфор. Ей было жаль. Эмма не заслужила такого конца, точно нет. И Лилит больнее даже от мысли, что она не имела даже малейшего понятия о том, что пришлось пережить сестре. Еë просто не было рядом.

Лилит тряхнула головой, отгоняя наваждение. Она подошла к изящному туалетному столику на изогнутых ножках. Её пальцы уверенно нащупали незаметный выступ на задней правой ножке. Щелчок и сбоку открылась крохотная дверца. Она вытащила оттуда маленькую книжечку в сафьяновом переплёте. Задержав взгляд на пустом тайнике, Лилит быстро спрятала дневник в глубокий карман пальто. Она уже собиралась что-то сказать Барнсу, но увидела, как тот внезапно замер.

Детектив резко вскинул руку, призывая к тишине. Его лицо мгновенно преобразилось: мягкость исчезла, уступив место хищной сосредоточенности. Вязкая тишина сменилась напряжением, словно все стало наполняться опасным гулом. Что-то приближалось.

— Слышите? — прошептал он.

Снизу, из холла первого этажа, донёсся едва слышный скрип половицы. Затем ещё один. Кто-то был в доме.

Барнс плавно выхватил револьвер из кобуры.

— Оставайтесь здесь. Заприте дверь, если я не вернусь через три минуты, — он не ждал её ответа.

Тенью он выскользнул в коридор и растворился в темноте лестничного пролёта. Лилит осталась одна. Сердце колотилось в рёбра так сильно, что она не слышала ничего, кроме этого стука. Оглушающего. Паника накатывала волнами. Прошла минута. Две. Тишина стала абсолютной, давящей. Девушка нервно слготнула, не решаясь даже шевельнуться. Дышать становилось сложнее, будто воздух стал ядовитым газом. Вдруг на лестнице послышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Лилит забилась в угол у кровати, сжимая кулаки. В дверном проёме показалась тень.

— Лилит... — шёпот был едва различим, но он заставил её вздрогнуть.

В комнату заглянул Барнс. Его лицо было бледным.

— Быстрее. Уходим через задний выход, — он схватил её за руку и потянул за собой.

Они вышли неспеша, стараясь не привлекать внимание. Если там и правда кто-то был, лучше ему не знать, что они оповещены об этом. Мотор взревел, и особняк Ришар начал стремительно уменьшаться в зеркале заднего вида.

— Кто это был? — Лилит пыталась выровнять дыхание.

— Не знаю. Кто-то очень осторожный. Он ушёл в подвалы, как только понял, что я не один, — Барнс сжимал руль так, что костяшки побелели. — Тот, кто был в поместье, не хотел встречи. Но он явно что-то искал.

Лилит молчала несколько минут, прижимая руку к карману, где лежал дневник. Наконец, она решилась:

— Я нашла его, Ремонд. Секретный дневник Эммы. О тайнике знали только мы вдвоем. — она немного помолчала, рассматривая корешок. — Мы прятали его от еë родителей, если вдруг они найдут остальные. Как и в других, она просто описывала свой день или мысли. Но, кое-что не дает мне покоя…

Барнс бросил на неё быстрый взгляд, полный тревоги и внутреннего спора.

— Когда я закрывала дверцу, на ней было написано "23". Я точно знаю, что этого не было раньше. — Брайт задумчиво листала страницы.

— Может вы знаете что оно может означать? — с некоторой надеждой спросил рыжеволосый.

— Я не уверена… Мне нужно время. Разрешите взять его домой, на этот вечер. — она впервые за весь вечер посмотрела на него не с холодом, а с мольбой. — Пожалуйста.

— Лилит, это главная улика… как я могу? — с небольшим возмущением проговорил он, неуверенный в своих словах.

— Послушайте, мсье Барнс. Человек, решивший добровольно уйти из жизни оставлял бы прощальные записки и письма, а не скрытые подсказки на тайнике, о котором знали только мы с ней. Она хочет что-то мне сказать. — вновь просила она. — Я уверена, это не самоубийство.

Барнс молчал. Машина плавно катилась по ночному шоссе. Он смотрел на дорогу, но его мысли были заняты этой странной девушкой.

— Хорошо, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала какая-то обречённая нежность — Оставьте его у себя до утра. Но завтра в девять я буду у вас.

Он сказал это так, будто уже придумал, как прикрыть себя перед начальством. Казалось, для него это привычное упражнение: каждый раз явиться с опозданием, после чего сочинить какую-нибудь отмазку, которая обязательно сработает. Лилит неожиданно позабавилась этой мыслью: может быть, пуговицу с кофейного жилета он и вправду сорвал в спешке, пока собирался? Но сейчас это почти не имело значения. Она стояла на пороге истины, и мелкие человеческие привычки казались ей не более чем мусором на пути.

Через минуту девушка уже неспешно шла по коридору, почти не ощущая собственных шагов. Что-то сдавливало шею и мешало сделать глубокий вдох; боль щипала глаза, и в горле застревал немой крик. Вина? Сожаление? Память, как липкая паутина, обвивала сердце.

Лилит сползла на пуфик у изящного туалетного столика и, не в силах сдерживать эмоций, дала волю слезам. Её горло сжималось от глубокой печали. Ей было так жаль. Жаль, что их последняя встреча с Эммой произошла не на похоронах, а на пороге поместья Брайт. Несколько месяцев назад Эмма стояла на крыльце, стучала и просила впустить — умоляла о помощи, а Лилит, закрывшаяся в себе, грубо оттолкнула её. Она оставила сестру на улице. Этот факт бил по душе, превращая живое чувство в ледяной, безжизненный кокон. Если бы она впустила Эмму тогда — была бы она жива теперь? Вопрос звучал в голове, как обвинение: борьба совести и холод равнодушия столкнулись в ней с неумолимой жестокостью.

Боль нарастала, словно рана, из которой сочится горячая тоска. Почему так тяжело? Почему сердце разрывается на куски? Нельзя оставаться в этом состоянии — нужно действовать, хотя бы сейчас, хотя бы чем-то помочь. Голубоглазая встала, стряхнула с плеч лёгкий плед и направилась к туалетному столику.

Свеча на столике тихо лила восковые слезы на свою серебристую подставку. Свет от лампы и от огня делал лицо девушки странно живым — даже в слезах в нём оставалась какая-то яркость, как у человека, который, несмотря ни на что, умеет светить. Лилит собрала свои разбитые силы и удобнее устроилась на пуфике. Трясущимися пальцами дама откинула кожаную обложку.

Первые страницы встретили её знакомым, размашистым и невероятно изящным почерком сестры. Каждая буква имела лёгкий наклон вправо, словно Эмма вечно куда-то спешила, захлёбываясь от восторга и эмоций.

Лилит начала читать.

«О, Лили, если бы ты только видела этот бал у герцога! Потолок расписан так, будто над головой само небо, а кавалеры сбились с ног, наперебой приглашая меня на вальс. Мне так нехватает твоей прохладной улыбки рядом, ты бы наверняка высмеяла их пафосные речи...»

Девушка провела пальцем по строчке, запоминая ритм почерка, форму каждого завихрения. Она не заметила, как часы прошли полночь; в комнате пахло воском и старыми бумагами, а слова, сложенные в аккуратные параграфы, стали для неё окном в чужую, давно утраченную жизнь. Каждый абзац звучал в ушах как мелодия, от которой не хотелось отрываться.

Лилит проглотила подступивший к горлу ком. Страница за страницей перед ней разворачивалась привычная жизнь Эммы — светские сплетни, покупки в парижских модных лавках, лёгкие флирты, восторг от новых шляпок и беззаботные прогулки в экипажах. Но чем дальше девушка листала сафьяновую книжечку, тем заметнее менялся почерк. Буквы становились мельче, ровные строчки начинали дрожать и наезжать друг на друга. Исчезли восклицательные знаки. Появились странные, оборванные на полуслове фразы, намеки на бессонницу и страх.

«В доме снова этот запах. Мне кажется, за мной наблюдают из сада. Я закрываю шторы, но ощущение, что кто-то дышит в затылок, не проходит. Папа обещал,что справится...»

«Все думают, что я оправилась. Они смотрят на мои платья, но не видят, как я сгораю изнутри. Если они узнают, если это выплывет наружу, папа не переживет... Или я... Боже, за что?...»