Висенте Ибаньес – Куртизанка Сонника. Меч Ганнибала. Три войны (страница 50)

В самое же нижнее отверстие принимались только самые драгоценные и наиболее умиротворяющие бога жертвы,— живые люди. Но и для них существовали символические заместители: вместо самого человека бросали в раскаленного Мелькарта локон его, или он должен был перед ликом идола перебежать через небольшой огонь. Но если требовалась крупная жертва ради города, если Карфагену грозила опасность или его постигала беда, тогда ради всеобщего блага по жребию выбирали детей из знатнейших семей и подвергали их мучительной смерти через сожжение.

Когда в храм вошли Гамилькар с сыном, жрецы, одетые в красные плащи, сосредоточенно поддерживали огонь в печи и под каменной плитой перед идолом. Но вот затрубили трубы, загремели литавры, и жрецы запели жертвенный гимн, которому с глубоким чувством вторили отец и сын.

Затем Ганнибал опустился на колени перед идолом и повторил громко и ясно слова отца:

— Великий Мелькарт! Могущественный, сильный бог, господин Карфагена! Тебе посвящаю себя,— при этих словах Гамилькар бросил в пламя локон волос мальчика,— тебе и городу. Во славу твою и на благо Карфагена я посвящу всю свою жизнь. Благослови мой меч!

И он подал оружие главному жрецу, который коснулся идола и затем три раза провел лезвие через пламя.

— Я буду всю жизнь бороться с врагами города, ненавидеть и преследовать Рим! Каждый удар сердца для Карфагена, каждый удар меча — против Рима! Так буду я жить и так умру! Моя жизнь принадлежит тебе, Мелькарту, и Карфагену! — и Ганнибал, быстро вскочив, три раза перебежал через высоко вспыхивающее перед идолом пламя.

Жрец благословил его, Гамилькар вручил крупную сумму денег в пользу храма, и затем отец с сыном довольные и счастливые, поспешили домой.

Дома Гамилькар приказал призвать одного из своих лучших полководцев, Бодашторета, и обратился к нему со следующими словами.

— Я решил взять Ганнибала в поход, он уже настолько подрос, что воспитанием его следует заняться мужчинам. Я поручаю его тебе и отдаю в твои опытные руки; научи его плавать и ездить верхом, обращаться с мечом и копьем и стрелять из лука. Изнеживать его не следует; он должен приучиться переносить жару и холод, голод и жажду, спать на голой земле, не пугаться никаких трудностей; словом, он должен стать лучшим из нас всех. Бодашторет, на твою долю выпала честь воспитать будущего полководца Карфагена,— оправдай мое доверие!

— Благодарю тебя за него! — воскликнул Бодашторет.— Когда наступит время, потребуй с меня отчет в том, что я сделал из твоего сына! Ты будешь мной доволен!

Уже много лет не видали карфагеняне такого торжественного дня. Карфаген был богатым и могущественным городом, и в нем процветали науки и искусства. При великих торжествах украшались не только храмы, но и улицы и площади, а в этот день всюду царила ослепительная роскошь.

Покончив с жертвоприношениями идолам, все полководцы собрались перед дворцом Гамилькара, который, отдав им приказания, обратился с речью к армии. Затем войска двинулись к морским воротам.

Жаждущей зрелищ толпе было на что посмотреть: иберийские наемники в белых полотняных кафтанах с красной оторочкой, галлы, обнаженные по пояс и вооруженные щитами и закругленными, незаостренными железными мечами, нумидийцы со щитами из слоновой шкуры, затем шли гордые копьеносцы в блестящих кирасах и шлемах из чистой меди; одетые в красные кафтаны стрелки были в полотняных колпачках и ярко-красных поясах, их колчаны висели на широких кожаных ремнях; пращники, вооруженные секирами, воины с серповидными мечами и в шапках из звериных шкур на головах, татуированные ливийские племена, затем воины тяжеловооруженные, в кольчугах из металла, массивных бронзовых панцирях и набедренниках, в тяжелых шлемах с конскими хвостами и пестро раскрашенными перьями.

Но главное внимание привлекали всадники, начиная с легких нумидийских наездников с плащами из шкур льва или пантеры, скакавшие на маленьких неоседланных лошадях, до тяжелой кавалерии, вооруженной с ног до головы и привлекавшей взоры толпы сверкавшим металлом вооружения и яркими красками одеяний. Народ приветствовал всех громкими возгласами, но при приближении сотни слонов раздались оглушительные крики ликования. У слонов на спине были деревянные башни, в которых помещались копьеносцы; грудь слонов была покрыта металлическим щитом, из-за которого высовывалось короткое копье, клыки были удлинены железными ятаганами; на коленных суставах были прикреплены кинжалы, бока и спина были защищены металлическими панцирями; на конце хобота был прикреплен кожаными ремнями большой нож, а весь хобот был выкрашен красной краской, так что когда слон размахивал им, хобот походил на огненного окровавленного змея.

Слоны были всеобщими любимцами карфагенян, и за ними постоянно с любовью ухаживали, кормили сластями и баловали; в таком вооружении приходилось их редко видеть, и в этот день слонов тоже разоружили, как только войска вышли за город, чтобы облегчить им поход.

Впереди воинов шли музыканты, одетые в красное с желтым одеяние, с трубами, с металлическими рожками, барабанами, тамбуринами, треугольниками и с большими выложенными серебром рогами буйволов. На расстоянии пятидесяти шагов от них одиноко ехал Гамилькар, а на таком же расстоянии от него следовали полководцы, среди них, рядом с Бодашторетом, ехал на маленьком спокойном коне Ганнибал. Громким ликованием и аплодисментами приветствовал народ отца и сына — опору настоящего, надежду в будущем.

Когда последние полки исчезли за Морскими воротами и громовые крики последнего привета смолкли, часть людей вернулась в свои жилища, а скоро возвратились и толпы, провожавшие войска за городские ворота, и когда ночь покрыла мраком город, в нем снова водворились тишина и спокойствие.

Кое-где продолжали еще сидеть за стаканом вина веселые собеседники, вспоминая о близких, ушедших в поход и высказывая свои предположения о планах и целях Гамилькара, но все поголовно выказывали глубочайшее уважение к доблестному военачальнику.

Только в одном из садов предместья сидели в беседке два богатых купца, Гула и Капуза, и вели вполголоса беседу за стаканом вина.

— Он отправился в поход,— сказал Гула,— никому неизвестно, что он собирается предпринять. Я был еще ребенком, когда карфагеняне явились на мою родину, грабили, убивали и жгли целые селения, и не было семьи, которую не постигло бы горе и несчастье. На моих глазах были убиты отец и мать, сестру подняли на копье, дом стал добычей пламени. Только я, еще совсем крошка, остался в живых, и если бы не сжалились надо мной соседи, то я погиб бы от голода. Милосердные люди меня вырастили и устроили мою судьбу. Я много путешествовал, жил долго в Утике, побывал в Сиракузах, а также в Риме; все, что я ни предпринимал, мне удавалось: я разбогател, меня стали уважать, но мне не забыть того ужасного дня. В конце концов, я поселился в Карфагене, потому что здесь ведется самая крупная торговля, но, несмотря на это, я не карфагенянин. Напротив, я их злейший враг, и все мои помыслы направлены к тому, чтобы отомстить за отца, мать и сестру. Я вступил в тайные сношения с Римом, я тщательно наблюдал за каждым шагом Гамилькара и в точности донес обо всем туда. Кто мог ожидать, что обреченный на погибель город снова так оправится! Что он соберет такие полчища и снова предпримет завоевательный поход!

— Моя судьба не лучше твоей! — сказал в свою очередь Капуза.— И меня постигли такие же бедствия. Городок, в котором мы жили, был обращен в груду пепла, и я поклялся отомстить поджигателям. У Рима нет более преданного слуги, как я! И я надеюсь увидеть тот день, когда сюда войдут римские легионеры, и римский консул тут произведет кровавый суд.

— В общем,— заговорил снова Гула,— неважно, покорит ли Гамилькар несколько жалких племен на африканском побережье,— это не представляет никакой опасности для Рима. А на всякий случай мы оба тут; мы тут око Рима, наблюдаем за всем и докладываем, куда следует, а там уж знают, когда обнажить меч.

— Неоценим в нашем деле Юба, третий в нашем союзе,— вставил Капуза.— Он сопровождает пунические войска в качестве одного из военачальников, чтобы в точности знать о каждом предприятии и доносить обо всем. К тому же он хитер, предприимчив и не отступит ни перед чем! Сегодня утром, выступая в поход, он торжественно поклялся, что позаботится о том, чтобы Гамилькару не вернуться в свой Карфаген, и насколько я его знаю, он сдержит свое слово.

Оба заговорщика молча пожали друг другу руки и распрощались,— была уже полночь.

ГЛАВА II. ГОДЫ УЧЕНИЯ

Пунийская армия подвигалась вдоль моря на запад, оставляя за собой вереницу городов. Наконец перед ней поднялись Абильские скалы, а по другую сторону пролива высились к небу Кальпийские горы. Перед переправой в Таре армия расположилась на отдых.

Бодашторет усердно исполнял службу воспитателя Ганнибала. Мальчик маршировал с воинами, пока у него хватало сил, а когда они ему изменяли, укладывался в башню на слоне на отдых. Иногда он ехал на своей смирной лошадке.

Армии предстоял продолжительный отдых, но неожиданное обстоятельство разрушило эту надежду. Город Гадес (Кадикс), осажденный многочисленным неприятелем, обратился за помощью к Гамилькару.