Вирджиния Вулф – Письма: 1888–1912 (страница 12)

Твоя любящая Коза

Только ты, крошка – только ты, крошка (именно так сейчас во всех углах воркуют вечерние голубки)138.

28: Эмме Воган

19 апреля [1900] (День Примул139)      Сент-Обин, 9, Хоув, Брайтон

Любимая Жабушка,

я была ужасно благодарна за твое письмо, но, ради всего святого, расскажи наконец историю о Мадж и телеграмме – мне не терпится ее услышать, а мое уныние необходимо развеять. Вчера утром в 8:15 древний зверь [Джордж Дакворт] уехал в Париж и, насколько я понимаю, пробудет там целую неделю. Я все глубже втягиваюсь в панцирь, как старая, почтенная, почти нелюдимая черепаха. Тоби сегодня здесь, но завтра утром уедет, и тогда я останусь наедине со своим Родителем [отцом]. Впрочем, у меня бесконечно много книг и еще греческий (передай Марни, что это мое великое утешение) – в общем, время летит, хотя мне, клянусь, кажется, будто прошла всего неделя с тех пор, как я видела свою бедную старую добрую Овчарку [Ванессу]. Вчера от нее пришла телеграмма (она благополучно добралась), но письма пока нет. Ее радует лишь мысль о Лувре, а в остальном она подавлена. Ты ведь знаешь Париж, моя дорогая Жаба? Что думаешь о нем? Если вдруг захочешь написать ей, вот адрес:отель «Сен-Ромен», ул. де Рош, Париж. О, моя милая Жаба, как же здесь отвратительно! Жарища, ни ветерка и ни малейшего признака весны – впрочем, это, наверное, лучше урагана. Вся округа кишит актрисами и другими женщинами всех мастей и сортов; мы гуляем по набережной, философствуем и глазеем на негров. Развлечения все те же, какие я помню с младенчества; ужасно хочется прокатиться на осле.

Фишеры повсюду, но они постепенно разъезжаются: Аделина и Уилли уже уехали, а теперь вот и Леттис с Гербертом тоже. Большинство Фишеров теперь испытывает к Леттис неприязнь. Говорят, она слишком болтлива, навязчива и лишена чувства юмора. Зато все обожают Джини и Джо, а младенец и вовсе повод для восторга. Бедняжка тетя Мэри выглядит как привидение. Она все для всех делает, бегает по разным делам, но никто, кроме Аделины, и не думает ей помогать. Что ж, полагаю, вы с сестрой уже вакцинированы и скоро унесетесь в далекие края. По словам Джека, в Италии сейчас просто великолепно: жара, все цветет, а небо синее, как… у меня кончились эпитеты – пускай метафорой будут чернила, которые в данный момент чудесного синего цвета, но, боюсь, когда ты получишь письмо, они станут тускло-серыми.

По-моему, новостей больше нет. Надеюсь, ты будешь ангелом и вскоре снова напишешь. Я в тоске, словно Гамлет, и мне остается только сидеть в одиночестве, читать или писать своей рептилии. По-моему, сестры – чересчур дорогое удовольствие (я собираюсь сказать это своей), но хуже всего то, что избавиться от них невозможно.

Милая, ты хоть представляешь, сколько пройдетмесяцев, прежде чем мы снова увидимся. Как думаешь, у тебя к тому времени отрастет борода, а у меня – рога? Передавай привет Марни, о которой я постоянно думаю – один раз даже всплакнула. Надеюсь, Вер [Ишем] читает Теккерея140. Нет в моей голове более приятного образа, чем он, читающий и перечитывающий Теккерея, а между делом играющий на виолончели. Это возвращает меня в детство. Ему бы следовало писать письма, как Эдвард Фицджеральд141, тот самый, который перевел Омара Хайяма. У него ведь были похожие вкусы и еще гениальность.

Тоби требует чаю, так что прощай, моя милая болотная рептилия.

Всегда твоя, АВС

29: Джорджу Дакворту

Воскресенье [22 апреля 1900] Сент-Обин, 9, [Хоув, Сассекс]

Мой дорогой старый Чурбан.

Пора отправлять почту, поэтому черкну лишь пару строк, чтобы поблагодарить тебя за длинное и очень интересное письмо, а заодно сказать: нет ни малейшей причины возвращаться [из Парижа] во вторник, если хочешь остаться. Я уверена, что Несса действительно получает огромное удовольствие, да и возможность эту упускать нельзя. Конечно, я по ней скучаю, но один день ничего не решает, в конце концов, мы видимся каждый божий день. Так что не переживай – у меня все просто прекрасно, и отец тоже в полном порядке. Мы отлично ладим. Тетя Мэри велела ему не таскать меня на долгие прогулки, и вообще у нас тут покой да благодать.

Письма Нессы полны иступленного восторга. Боюсь только, как бы она не увлеклась настолько, чтобы не захотеть возвращаться. Не дай ей обручиться с каким-нибудь очаровательным французским маркизом: уверена, из него не выйдет толкового мужа. И не пускай ее в чересчур фривольные студии: темперамент у тамошних художников будь здоров, а у внешне сдержанной Нессы внутри бурлят настоящие вулканы.

Отец растянулся на диване и храпит, и это так раздражает, что я не могу связно писать. Слава богу, очухался (это вообще грамотно?) и собирается раскладывать пасьянс. Отцу явно нужно к дантисту. Может, напишешь ему и уговоришь?

По словам Джеральда, багаж Тоби так и не нашли. Джеральд и Джек провели здесь целый день. Джеральд все еще мучается с печенью – ему бы надо отдохнуть.

Дай знать, когда вы вернетесь. Вы сразу сюда поедете из Дувра или как? Здесь страшная жара и ни одного ветерка – совсем не похоже на Брайтон.

С любовью, Коза

30: Джорджу Дакворту

Четверг [26 апреля 1900] Сент-Обин, 9, Хоув [Сассекс]

Мой дорогой старый Чурбан,

я была очень удивлена, когда во вторник утром узнала, что уже вечером приедет Несса. Я-то была уверена, что увижу ее не раньше среды или четверга. Как ты можешь догадаться, я ужасно обрадовалась. Она, наверное, уже рассказала тебе обо всех своих приключениях. Какая же это удача – повстречать Гиббсов! Но отец пришел в ужас от того, что ты проводил ее аж до Кале. Сказал:«Да что же за безумства он вечно вытворяет!»

В общем, поездка выдалась чрезвычайно удачной. Выглядит Несса просто прекрасно; она до сих пор опьянена всем тем, что повидала и пережила. С самого ее приезда мы болтаем без умолку и все еще не наговорились. По ее словам, она чувствовала себя ребенком и на все смотрела по-детски. Похоже, картины засели у нее в голове – сплошь восторженные речи то о картинах, то о [неразборчиво], то о каком-то художнике, который ее невероятно заинтересовал. Все было очень интересно, особенно рассказы о еде! Попытки описать, на что это похоже, упираются в нехватку слов. Говорит, она больше никогда не сможет есть в обычном лондонском заведении. И я теперь только рада, что она поехала. Похоже, все было просто идеально, даже погода.

Твои зонтики от солнца произвели фурор. Тетя Мэри была искренне довольна, а для Бу твой подарок пришелся как нельзя кстати. Тетя Мэри уже пыталась заставить ее воспользоваться старым черным зонтом, но Бу назвала его безобразным и наотрез отказалась. Она в восторге от мысли, что у нее теперь настоящий парижский зонт, не такой, как у всех. Мой зелено-белый просто прелесть, обожаю его. Я тут встретила на набережной старичка с точно таким же – чувствую, этот зонт как раз под стать моему характеру. Второй тоже очень элегантный, даже слишком.

Уверена, мы еще долго будем вспоминать и обсуждать Париж. Я и представить себе не могла, что ей так понравится. Видимо, ты все организовал с величайшей тщательностью, как умеешь, и я тебе невероятно благодарна.

Интересно, успеет ли это письмо дойти до тебя вовремя. Со вчерашнего дня у нас холодно, ветрено и мерзко.

С любовью, Коза

31: Эмме Воган

[17? июня 1900] Гайд-парк-гейт, 22

Моя любимая Жабища,

Марни намекает, будто я взрастила в твоей душе одержимость, что меня чрезвычайно радует. Хотелось бы, чтобы эта одержимость, или что бы там ни было, подтолкнула тебя наконец написать мне. В нашей дружбе все первые шаги делала я, а это отнюдь не в моих принципах. Марни питает туманные надежды на письмо, но почта«возвращается, все возвращается и падает»142, а мне ничего не приходит. Хм. Угадай, кого я видела на прошлой неделе! Саму Маргарет [Мадж] Воган и старушку Сайм143. Я как раз сидела после завтрака и ждала возвращения Нессы с верховой прогулки, когда к дому подъехал экипаж (самый что ни на есть!), из которого и вышли эти две поразительные особы. Мне пришлось развлекать их в одиночку целых десять минут, в горле стоял ком – уж лучше погибнуть в бою с лордом Метьюэном144, чем снова пережить это! У меня едва хватило духу посмотреть в глаза Архи-Воганше, хотя она казалась очень счастливой и щебетала как сойка. У меня к тебе огромная претензия. Первое, что спросила Мадж, – слышала ли я о Уилле и Седберге (как это вообще пишется?)145. Я ответила, что нет, и тогда она начала рассказывать о том, что ты и, видимо, твоя соучастница [Марни?] полгода скрывали эту тайну, как две наседки – кладку. Конечно, я тебя не виню – о нет, – но раз ты считаешь скрытность столь ценной добродетелью, попробую и я ее проявить. Так интересно, что… – тут я себя останавливаю.

Что ж, моя дорогая Жабушка, встречи с этим пресловутым семейством у меня участились. Вчера мы с Тоби и отцом (с субботы по понедельник Несса уехала к Норманам, которых вы с Марни знаете, по крайней мере ты видела младшего У. Нормана146) пошли на садовую вечеринку к Эмме Уинкворт147. Там мы встретили сестер Патер, очень странно одетых, прямо как ангелы Боттичелли148. Я разговаривала с Кларой, как вдруг ко мне направилась высокая дама средних лет, одетая в голубое, в компании какого-то мужчинки149, похожего на бакалейщика. «Господи, кто это?» – подумала я, ведь эта дама явно собиралась пожать мне руку. Ну правда, я не сразу узнала в ней твою обожаемую Лотту! Она стала просто огромной. Такое телосложение я видела только у тех, кто нянчит младенцев – неужели все зашло так далеко?! Талия у нее чуть ли не под мышками, а ниже – сплошная масса. Честное слово. И лицо тоже изменилось, стало очень полное, с багровым оттенком. Это явно не к лучшему, и я бросаю вам с Марни вызов, как прихожанкам англиканской церкви: продолжайте твердить, что она красива. Даже ее глаза, прежде такие большие, печальные, загадочные, стали обычными, и за щеками их просто не видно. Печальное зрелище. К тому же она была молчалива, неподвижна, степенна, как дама среднего возраста, а от ее родства с великой и славной Мадж остался лишь голос. Кстати, Мадж сказала, что недавно разбирала гардероб Лотты, и все наряды там скучные, слишком чинные, а Лотта нынче считает, что раз она уже в возрасте, то надо носить только черное. Большая ошибка – я ей так и сказала. Представляешь эту фразу, сказанную голосом Мадж? С тех пор как я писала Марни, мы съездили в Кембридж на майскую неделю, и я впервые в жизни побывала на балу. Бал в Тринити, самый крупный. Мы приехали поздно, и веселье было уже в разгаре, а Тоби почти никого не знал, так что мы мало танцевали150. Там были Флоренс и Бу, Алиса Поллок151, Хью Беллы152 (если знаешь их, которых в «M.A.P.»153 окрестили «самыми блестящими собеседницами Лондона»; Тоби они очень понравились, и он им тоже) и прочие миловидные юные особы такого же толка – никакой милой старомодной тихой чудесной Жабы, одни кокетки и шумные, как скворцы, болтушки. Внешне Бу меня слегка разочаровала. Флоренс сделала ей укладку якобы в римском стиле – гладко, низко на затылке и с толстой сеткой, натянутой спереди и сзади. Лицо у нее тусклое, а так быть не должно; к тому же она отказывалась танцевать с «ужасными студентами» в манере, напомнившей мне твою. В итоге мы с Флоренс и Бу почти все время сидели на трибуне, откуда было видно танцующих, и нас никто не беспокоил. Флоренс мне очень нравится. Она истинная наследница наших любимых французских бабушек и прабабушек154. Монахиня (мисс Стивен) сказала, что своей манерой говорить Флоренс всегда напоминала ей тетю Джулию155, а еще ее красота может вскружить голову.