Virael de la Fer – Александра Венс. Истинные пары (страница 3)

— А кто ты, — переспросила я. — То есть ты не Ева для них? Ты — будущая невеста Альфы? И все? Если я правильно тебя поняла.

— Я — Ева, — сказала она, и в её голосе послышалась лёгкая обида. — Но я — младшая сука Альфы. Это моя роль. И все знают, кто я.

Я смотрела на неё, и мне казалось, что я вижу клетку, в которой она живёт. Она даже не знала, что за пределами этого леса есть целый мир. Что есть другие города, страны, люди. Она не знала, что такое кофе. Она не знала, что у людей могут быть два имени. Она не знала ничего, что для меня было обыденностью.

— Скажи мне, Ева, — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Как так вышло, что ты не знаешь таких простых вещей? Что ты никогда не слышала о таком напитке, как кофе? О том, что у людей могут быть разные имена? О том, что есть другие города?

Ева опустила глаза. Её пальцы сжали край платья, и я увидела, как она напряглась. Я уже поняла, что это бывает когда я задаю странные, "неудобные" для нее вопросы, на которые она не может дать однозначного ответа

— Нас учат только самому необходимому, — сказала она тихо. — Базовые науки — чтение, письмо, счёт. Этому учат всех. Но мужчинам дают больше. Географию, языки, историю мира за пределами леса. Девушкам это не нужно.

— Как не нужно? — переспросила я, чувствуя, как внутри меня закипает новая волна возмущения. — Почему не нужно?

Ева пожала плечами.

— Девушки редко покидают поселение, — сказала она. — Мы должны знать, как устроен наш дом, как заботиться о стае, как угодить Альфе. Всё остальное — лишнее. Мужчины охраняют границы, общаются с чужими, торгуют. Они должны знать, что происходит снаружи. Мы — нет. Очень немногие имею право отлучаться из поселения и нашей территории. Из женщин только Кэт и еще несколько волчиц.

— Вы никогда не покидаете поселение? — спросила я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

— Иногда мы ходим в лес, — сказала Ева. — Вместе с другими. Но только с разрешения Альфы. И никогда — дальше, чем позволяет граница.

Я смотрела на неё, и мне казалось, что я вижу клетку, в которой она живёт. Она даже не знала, что за пределами этого леса есть целый мир. Что есть другие города, страны, люди. Она не знала, что такое кофе. Она не знала, что у людей могут быть два имени. Она не знала ничего, что для меня было обыденностью. Она была как птица, которая никогда не покидала свою клетку, и даже не подозревала, что клетка существует.

Я думала о том, как это должно быть — жить в мире, где твоя ценность определяется тем, кому ты принадлежишь. Где твоё имя — это не отражение твоей личности, а просто ярлык, указывающий на твоё место в иерархии. Где ты никогда не узнаешь, что такое кофе, потому что твоя роль не требует этого знания. Где ты никогда не узнаешь, что за пределами леса есть города, потому что тебе никогда не разрешат их увидеть.

— У этого поселения есть название? — спросила я, уже зная ответ.

Ева покачала головой.

— Зачем? Это просто поселение. Здесь живёт стая. Имя не нужно.

— У людей всё имеет имя, — сказала я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Города, улицы, дома. Мы любим называть вещи. Это помогает нам чувствовать, что мы их контролируем.

— Здесь никого не нужно контролировать, — сказала Ева. — Альфа контролирует всё. И имена не нужны.

Я замолчала, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Я не могла изменить этот мир. Не сейчас. Но я могла понять его. И, возможно, когда-нибудь — изменить его.

Я смотрела на Еву, и в голове всплыли слова Алекса, сказанные когда-то давно, в другой жизни. Тогда они казались просто историей, частью его мира, который я не до конца понимала. Теперь же они звучали иначе.

— Ева, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А как у вас происходит... ну, выбор партнёров? У вас есть сезон, когда волки... когда они находят друг друга?

Ева подняла на меня глаза, и я увидела в них лёгкое удивление.

— Вы говорите о гоне, — сказала она. — Весеннем гоне.

— Да, — кивнула я. — Алекс говорил мне об этом. Он сказал, что у него было три... — я запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. *Три суки*, — мысленно поправила я себя, но это выражение всё равно вызывало отторжение. — Три партнёрши за всё время. Это было весной. Он говорил, что это просто... физиология. Что это ничего не значит. — Я посмотрела на Еву. — Это правда?

Ева кивнула, и я заметила, как её пальцы сжались на краю платья. Она явно чувствовала себя неловко, но ответила честно:

— Это правда. Гон — это время, когда волки чувствуют друг друга сильнее. Инстинкты берут верх. Мы не можем их контролировать. Это часть нашей природы. В это время все могут участвовать со всеми. Это не выбор. Это зов.

— Зов, — повторила я, чувствуя, как это слово оседает где-то внутри. — Зов тела?

— Зов крови, — поправила она. — Зов волка внутри. Когда наступает весна, мы чувствуем друг друга иначе. Запахи становятся ярче. Прикосновения — острее. Мы не можем сопротивляться этому. Мы не должны.

— Но у тебя этого ещё не было, — сказала я, и это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.

Ева покачала головой.

— Нет, — сказала она, и в её голосе послышалась едва заметная дрожь. — Это только после прошествия двадцати вёсен. Мне рано. Мне нельзя выходить в лес во время гона. Это запрещено. Моя волчица слишком молода. Ей нет даже года.

Я смотрела на неё, и меня поразила не просто сама информация, а то, как она произнесла эти слова. Не с обидой, не с сожалением, а с чем-то похожим на облегчение. Она была рада, что ей ещё рано. Она не хотела этого.

— А когда ты станешь старше, — спросила я, — ты будешь участвовать в гоне? Ты будешь выбирать?

Ева подняла на меня глаза, и в них я увидела что-то, что трудно было назвать страхом. Скорее — неуверенность.

— Я не знаю, — сказала она тихо. — Я никогда не думала об этом. Это просто... это случится. И я приму это. Как и все.

— Но ты можешь захотеть чего-то другого, — сказала я. — Ты можешь захотеть быть с кем-то, кто тебе нравится. Или не быть ни с кем.

Ева нахмурилась, и я увидела, как она пытается переварить мои слова.

— У нас нет такого понятия, — сказала она. — Если волк чувствует зов, он идёт за ним. Если он не чувствует — он остаётся в стороне. Всё просто. Нет выбора. Есть только природа. И Альфа следит за тем, чтобы она не нарушала порядок.

— Но он не решает, кто с кем будет, — уточнила я, вспоминая слова Алекса.

Ева покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Альфа решает только то, как будет проходить гон. Он охраняет территорию, следит, чтобы никто не пострадал. Но он не выбирает, кто с кем будет. Это не в его власти. Это в нашей крови. Гон — это не выбор. Это судьба.

Я смотрела на неё, чувствуя, как её слова ложатся в мою картину мира. Это было дико, нелогично, странно, но в этом была своя правда. Их мир был устроен иначе. И я не могла судить его по своим меркам.

— Спасибо, — сказала я тихо. — За то, что рассказала.

Ева кивнула и опустила глаза, и я почувствовала, что между нами установилось что-то новое. Что-то, что было похоже на доверие. На понимание.

Я хотела спросить ещё что-то, но не успела.

Дверь на кухню открылась, и на пороге появился Дан. Он вошёл неспешно, и я сразу почувствовала, как воздух в комнате изменился — стал плотнее, тяжелее. Ева мгновенно поднялась, опустив голову, и, не дожидаясь его слов, скользнула к выходу. Она двигалась бесшумно, почти как тень, и я снова отметила, как органично она вписывается в этот мир, где каждое движение подчинено невидимым правилам.

Дан не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён на меня.

— Оставь нас, — сказал он, даже не повернув головы.

Ева исчезла за дверью, и я осталась одна с ним за этим большим деревянным столом. Он сел напротив меня, откинувшись на спинку стула, и теперь я наконец могла рассмотреть его при дневном свете.

Он оказался старше, чем я запомнила. Не старым, но в его лице чувствовалась прожитая жизнь — следы времени, которые не скрывала даже его волчья природа. Ему было около тридцати пяти, и это читалось в жёстких линиях его челюсти, в глубоких морщинах у глаз, в той спокойной уверенности, которая приходит только с годами. Его лицо было волевым, даже суровым, с резкими скулами и прямым носом. Над левой бровью, почти у самого виска, виднелся шрам — старый, побелевший, который рассекал бровь пополам, придавая его взгляду что-то хищное. Ещё несколько тонких белых линий пересекали его скулы и подбородок, словно карта старых битв, которые он не пытался скрывать.

Волосы — серо-седые, с серебряным отливом, как у старого волка — падали до плеч небрежными прядями. Они были влажными, как будто он только что мылся, и я заметила, как капли воды скатывались по его шее, исчезая за воротом футболки. Футболка была белой, простой, но на ней был принт — схематичное изображение волка, воющего на луну. Это было до смешного банально, почти по-туристически, и я почувствовала, как внутри меня поднимается нервная усмешка.

Я сдержала её, не позволив себе улыбнуться. Но про себя отметила:

"Даже у вожака стаи есть чувство юмора. Или ему кто-то подарил эту футболку на день рождения. И он не знает, как отказаться."

Его глаза смотрели на меня с той же холодной насмешкой, что и в прошлый раз. Они были светло-голубыми, почти прозрачными, и в них читалось всё то же превосходство, которое я чувствовала, когда он впервые вошёл в круг. Он смотрел на меня так, будто знал все мои секреты, будто читал мои мысли, будто я была открытой книгой, которую он уже прочитал до конца.