Вира Лин – Завеса Даркамара (страница 8)

Дикость. Бред. Просто правда.

Ситуация казалась настолько абсурдной и глупой, что я быстро уверилась: кто-то безумный действительно запер меня в номере.

Неужели только чтобы не выпустить меня в город?

Но если так, выйти непременно надо, немедленно и прямо сейчас. Только как?

Я присела на край кровати и с яростью уставилась на дверь, словно надеялась, что та почувствует силу моего недовольства и отворится сама собой.

Конечно, ничего такого не произошло.

И все же оставалось окно.

Воздав короткую молитву богам за номер на первом этаже, я подергала шпингалеты, но те, намертво впечатанные в рамы, не поддались, оставив меня ни с чем.

Хозяева предусмотрели все или почти все. Но им ли я помешала уже в первый же вечер после возвращения?

Сдаваться, ничего толком не попробовав, точно не входило в мои правила. Я медленно выдохнула, окинула взглядом комнату и, подхватив тяжелую статуэтку коня, украшавшую единственную полку на свободной стене, в два мощных удара сбила обе задвижки.

А потом перемахнула через нижнюю часть рамы и спрыгнула на мокрую от дождя траву у дома.

И только там почувствовала себя лучше, словно прохладный воздух и стресс бодрили не хуже доброй чашки кофе.

Уйти было просто, и чем дальше оставалась гостиница с ее странностями, тем свободнее и живее я себя чувствовала.

За квартал от «Нимфалиды» все стало настолько хорошо, что побег едва не превратился в прекрасное приключение.

На мгновение я забыла о страхах и кошмарах из прошлого. Может, потому, что ничего не видела ночью. Отсутствие снов стало избавлением, которого я отчаянно желала, но о котором не смела даже мечтать.

Город годами неумело отпугивал меня жутью, но ослабил хватку едва я попала в объятия. Мы оба, казалось, были рады на время забыть о боли, что причинили друг другу.

– Ну здравствуй, Будапешт.

Я шла вперед, пока не уперлась в реку и набережную Пешти Альто[3] у Цепного моста Сечени[4]. И, кажется, узнала и то и другое.

Лучшие психиатры, нанятые отцом, почти заставили обо всем забыть… Но теперь, когда мне наконец удалось увидеть пейзажи из детства воочию, никто на свете не смог бы убедить, что я не бывала здесь раньше.

В другой, далекой теперь жизни. Жуткой, пугающей и несчастливой. И почему мне не запомнилось хоть что-то хорошее? Его ведь не могло не быть – до того нападения и пролитой на пол бальной залы крови. Так почему память отняла у меня и эти крохи?

Дунай поразил меня размахом и силой, и я на время задержалась на мосту, завороженно глядя вниз на темные, неспешно текущие прочь воды, пока кто-то не окликнул меня по имени.

Не тому, к которому я привыкла, получив фамилию Грант, а тому, что было до него… Удивительно, но я все-таки его вспомнила.

Эрис[5]. Богиня спора, разлада и зла.

– Эрис!

Окликнули, конечно, не меня, а красивую рыжую девушку, идущую впереди, но я была рада услышать старое имя вновь.

А вот встретить кого-то – уже не очень. Знакомых, которым я была бы рада, в Будапеште давно не осталось, а с теми, что мы могли встретиться, я бы предпочла никогда не пересекаться.

К счастью, и девушка, и окликнувший ее спутник оказались незнакомцами.

– Значит, Эрис? – сдержать улыбку было непросто, и я позволила ей коснуться губ. – Красиво звучит.

Надпись на кассе гласила, что билеты на яркоокрашенный речной трамвайчик закончились еще до моему прихода, и, быстро оставив идею посмотреть на город с реки, я перешла на западный берег, поднялась в горку и вышла к Рыбацкому бастиону[6].

Шатровыми башнями он будто грозил самому небу – суровый, каменный и прекрасный. Новодел из тех, что совсем такими не кажутся.

Новая, сотворенная из ничего история. Лучше, чем на любом фото.

– Так вот ты какой.

Я обошла монументальную статую святого Иштвана[7], сурово взирающего на город, который он когда-то пообещал защищать, и после, немного побродив по нижним балконам бастиона, купила билет на верхние галереи, где людей было заметно меньше.

С высокой смотровой площадки, открытой всем ветрам, город казался далеким, сказочным и прекрасным. Таким, наверное, я бы даже смогла его полюбить, будь у меня шанс.

Но прошлое можно только принять, а не изменить…

На верхней площадке я ненадолго задержалась у музыкантов, наигрывающих незамысловатую и смутно знакомую мелодию. Она согревала, но звучала так печально, что я невольно отошла в сторону – к уличным художникам, их исписанным яркими красками мольбертам и… собственному портрету на одном из самодельных стендов.

– Что за?..

С холста смотрело то же узкое лицо с огнями голубых глаз, что я привыкла видеть в зеркале: длинная шея, выпирающие от худобы хрупкие ключицы, темные волосы, небрежно заправленные за уши… Каждая деталь жутко повторяла мои черты.

– Чей это портрет? – спросила я, в суеверном ужасе замерев перед холстом. – Кто на нем?

– Это траурница, госпожа, – на чистом английском ответил художник. – Так называют портрет мертвеца.

[1] 9 район, или Фрэнсис таун – район Будапешта, расположенный в центре на восточном берегу Дуная

[2]Нимфалиды – семейство чешуекрылых (бабочек), включающее больше 6 100 видов

[3]Набережная на восточном берегу реки Дунай в Будапеште

[4] Мост через реку Дунай в Будапеште. Яркая достопримечательность города

[5] Эрис или Эрида – богиня раздора, споров в греческой мифологии

[6] Рыбацкий бастион – замок на вершине холма в Будапеште. Одна из самых узнаваемых достопримечательностей города, которая видно практически из любой его точки

[7] Святой Иштван – венгерский князь, позднее король Венгрии, святой покровитель и мифический защитник страны

Глава 5. Там, где все началось

Узнать себя в другом – пугающее и неприятное чувство. Тревожное, гадкое и неправильное. А уж когда этот кто-то – мертвец…

– Траурница, значит.

И почему, едва я позволила себе поверить, что все может сложиться хорошо, проклятый город вцепился в горло когтями, чтобы снова мучить и сводить с ума?

Какая злая ирония!

– Верно, госпожа.

Отложив краски, художник поднял глаза и, вероятно, только теперь заметив мое сходство с портретом, невольно отодвинулся вместе с переносной скамеечкой, на которой сидел.

– Эта девушка действительно умерла? – переспросила я, указывая раскрытой ладонью на портрет.

На холсте, несомненно, была изображена другая – хотя бы потому, что в отличие от нее я все еще бродила по земле, а не выжженным полям мертвых богов – но отчего-то хотелось, чтобы художник это подтвердил. Назвал имя несчастной и тем самым окончательно отделил нас друг от друга.

– Мне так сказали, госпожа.

Он отвечал неохотно, но я цеплялась за его слова, как за соломинку, словно они и правда могли все объяснить.

– Вы не сами нарисовали ее?

– Я срисовал, – быстро поправил он. – С оригинала галереи «Роза». Продавать копии не запрещено, иначе я бы не стал…

– Галерея находится где-то в городе?

Что-то внутри меня, темное и пока неназванное, отчаянно желало, чтобы «Роза» оказалась далеко-далеко, за тысячу километров от Будапешта. В месте абсолютно недоступном даже со всеми деньгами и связями отца.

Есть тайны, к которым не стоит прикасаться.

Что-то подсказывало: эта как раз одна из них. Незримая черта, заступив за которую уже не сможешь вернуться.

И все же…