Виолетта Войнатовская – Полынок книга 2 (страница 3)
Прикрыв глаза, тот тихо ответил:
– Ды, навроде, живой!
– Я – тётка Шура! Ничё… Своих шесть душ выходила – вона какие крепкие парни да девки, и ишо и последыш подрастает. Сейчас настою попьёшь и затем чайку, уж ты сильно в горячке был – такого насказывал… Страсть Господня! Ох, что только жар не нагонит, всё кричал про убивца какого – то. – женщина положила ему ладонь на лоб, – слава Богу – не горишь!
Он испугался: а вдруг что наболтал лишнего! Стал оглядывать народ. Несколько мужиков возились возле лодок, ребятишки с визгом бегали по берегу реки, бабы копошились возле костра. К огню подошёл Сидор, держа в руках несколько молоденьких сероватых зайчат. Бабы заругались на него:
– Поди в лес, там тащи с них шкуру, да порежь на куски, а то с души воротит!
К Ваське подошла, улыбаясь, молоденькая девушка с кружкой в руке:
– Мамка настою напарила, приказала, как чуток остынет, так вам испить.
Тот вытаращился на неё: какая она необычная! Волосы белые, как лён чёсанный, а глаза чёрные, узкие, как щёлки, щёки румяные и ротик сердечком. Наклонившись к нему, та строгим голосом приказала:
– А ну, приподнимайтесь, – зачерпнула настоя, протянула ему ложку с ним.
Он охотно проглотил горьковатую влагу, смотря в лицо девушки. Та смеялась щёлками глаз. Васька с наслаждением потянул ноздрями девичий запах, который шёл от неё: то ли речной воды, какой – то кислинки, и ещё – разноцветья трав. Прошептал:
– Чудно пахнешь!
Та закраснелась, так что кожа под волосами стала розовой. Легонько брякнула его ложкой по лбу.
– Да вы на поправку пошли – глаз блестит, и сам не квёлый! – поставила кружку возле него,– пейте ишо, тоды и силы придут, на ноги быстро встанете!
Он взял кружку с настоем, стал прихлебывать, кося глаз на девушку, которая ушла к реке. Допил всё, откинулся на лежанку, через некоторое время начал потеть. Тётка Шура подошла к нему, держа в руках его синюю рубаху.
– Давай – ка, милок, сменим, – стащила с него чужую серую рубаху, надела на него другую, – вота, уж раз пятый переодеваем – болезнь вся потом выходит! – кинула мокрую рубаху на траву, крикнула, – Олёна, сполосни хворь с неё!
Девушка подошла, наклонилась, подняла рубаху, пошла к реке, заплескала её в воде, громко начала хохотать, что – то, отвечая двум рослым парням, перебирающим небольшую сеть. Васька позавидовал им, но встать сил не было: кружилась голова. Румяная повариха хлопотала возле костра, варила гороховый кулеш: покидала в котёл куски зайцев, картошек нерезаных, заболтала всё толокном, жарко улыбаясь, попробовала варево:
– Ох и наваристо вышло!
Вскоре всех позвали на паужинку, повариха принесла Ваське чашку похлёбки:
– Ну что, осилишь? Хлебушка тока немного осталось: всем на два укуса. Но ничё, дай Бог – завтрева на месте будем!
Возле него присела Олёна с матерью – присматривали, чтобы не опрокинул на себя. Он с удовольствием хлебал кулеш; слабая рука дрожала, голова плыла, но осилил до дна. Девушка взяла из его рук чашку:
– Вона, зарозовелися – на поправку идёте!
Быстро начало темнеть, поднялся холодный ветер. Мужики разожгли ещё два костра, чтоб всем хватило тепла. Двойни у молодухи начали орать. Мать её заворчала:
– Чой – то запазлили дитяти, нешто животы прихватило?
Недовольная молодуха огрызнулась:
– С чего им болеть? Акромя титьки ничем не прикармливала!
– А можа с глазу!
– Да кто их глазил, все на мне висят!
–Тады с голоду,– возразила её мать,– раз орут, тады молока не хватает: мыслимо ли – двое! Они тя всю вытянули до капли. Говорила: коровушку, золотую кормилицу нашу, с собой надо было брать!
Рядом сидящий молодой мужик ответил резко:
– Ты, маманя, как удумаешь чё – нить! Эт твоей корове отдельно плот надо было рубить! Вот и плыла бы ты со своей животиной на плоту! А она как бы сиганула с него в реку со страху! И ты вместе с коровой на дно!
– И то правда твоя, – успокоилась мамаша.
Васька прислушивался к разговорам, сонно щурил глаза на костёр, гнал из головы чёрные мысли: «А не пропаду уж теперь, раз не сгинул в тайге – мир не без добрых людей!» Украдкой разглядывал народ: похоже, что три семьи, ребятишек насчитал штук одиннадцать. Ещё три девушки: одна, видно, просватана – коса уплетена с середки; белявая Олёна; третья – чернявая, с кудрявыми волосами и округлым лицом, с пышным телом. Две старухи, дед Тарарайка, и ещё один дед, но дебёлый, с окладистой бородой и мрачным взглядом. Остальные – мужики да бабы. Вскоре все угомонились. Олёна подсела к деду Тарарайке:
– Деда, скажи каку сказочку!
Ты что, девка! Уж невеста, а всё те сказывай небывальщину. Сыми свою обутку, дай – ко гляну, доносишь до дыр, покуда пальцы каши не запросят!
Девушка, поглядывая с усмешкой через костёр на Ваську, ловко стащила коты. Дед, покачивая головой, стал их рассматривать:
– Эко дело – сносила! Ишь, подмётка тонкая, надысь, и порвётся, а носы – поглянь. Надо бы латку наложить. Ох, лихоманка, а не девка!
Олёна прижалась к его плечу:
–Деда, не ругайся, лучше сказывай!
Подростки быстро все переметнулись на их сторону. Дед Тарарайка из – за спины достал мешок, из него – деревянную ногу для ремонта башмаков, кусок кожи, шило, дратву. Сдвинул на затылок вяленку и начал говорить тихим, таинственным голосом:
– Вота, ишо мальчонкой был, годков шесть было мне. Наши – то ушли за реку косить, прошло дня три, мать хлебов напекла и говорит: поди – ко, Гришаня, снеси нашим работничкам хлебушка – без него много не наработаешь! Сложила в котомку два каравая ржаного, ещё чёт приложила. Я ей и говорю: маманя, может я с утречка снесу хлебушка на покос нашим? А она мне: поди да поди, до темноты успеешь, а то, вишь, никто не объявился из них! Ну, потопал я через деревню к реке, ну что с мальчонки взять: там поглазел чуток, с друзьями заигрался, времечко и убежало. Уж сумерки засинели, и месяц тоненький на небушке появился, звездочки махонькие вкруг него захороводились. Я – то шагу прибавил, спужалси, что от мамани попадёт за то, чё припознился. Подхожу, значится, к реке, слышу смех, кто – то плещется в воде. Ну, думаю, девки наши, деревенские, купаются. И решил я их спужать: кустиками тихохонько пролез к мосткам, а они новехонькие, ишо желтенькие, дожжами не притемнило.
На реке что – то всплеснуло и ахнуло, вода забилась о берег. Все вздрогнули и повернулись, глядя в темноту на реку. Молодой парнишка, резавший свиристёлку из ивняка, захохотал:
– Вота вам и нечиста сила!
Тетка Шура обернулась в сторону говорившего:
– Типун те на язык – накликай, накликай!
Олёна крикнула:
– Да тише вы! Сказывай дале, деда!
Тот, прокалывая шилом латку, кряхтя от усердия, хитро оглядел ребятню, продолжил рассказ:
– Ну дык, подполз я, кусты раздвинул и обомлел! Сидят девки на мостках в чем мать родила, волосы долгие, на головах цветки жёлтенькие и хохочут так, что жуть берет! Наши девки так не смеются! С лица оне кабы беловастенькие, кабы прозрачны, и свет от их дурной идет. Я хоть и несмышлёныш, но в понятие вошёл, смекнул: не нашенские оне! Сам сомлел, от их глаз оторвать не могу и креста не соображу на себя положить. Тело стало тяжёлое, корячусь, отползти бы, ан нет! Набрался сил, глаза зажмурил, как подскочил на ноги, ну и заорал что есть мочи: Господи, спаси меня! И кресты на себя давай ложить. Девки – то энти как сиганут с воплями в реку, аж брызги выше мосточка, и тихо сразу стало, тока бульбочки и цветочки жёлтенькие по реке плывут. Стою я как столб, бежать назад страшно, и через реку боюсь. Туточки смотрю – кто – то идёт по мостику, совсем я спужалси, ну и бежать в деревню! Тута слышу: как навроде тятин голос: Гришаня, сынок, ты куды побёг? Остановился я, крест на себя кладу а он все ближе и ближе. Я ему как закричу: ежели ты мой папаня, так крест положи на себя. Он остановился и давай креститься. Силы небесные! Точно – тятька мой, не оборотень! Кинулся я к мосту, а по нему не побежал, не смею ступить. Подошёл тятя, я к нему кинулся, весь трясусь, давай ему все сказывать, а сам – то тащу его от реки: айда скорееча отсель: туточки нечистая сила, поглянь, вона мостки мокрые! Отец мне и говорит: шёл сюды и слышу, что кто – то так заливисто хохочет, ну, думаю, должно быть девки! Ишь ты, а и не девки вовсе! Может, сынок, те приблазнилось? А уж сумереки загустились, туман попёр густой из – под мостика. Говорю отцу: в кустах, тамотко, котомка с хлебцем, айда заберём! Зашли в заросли над рекой, подобрали котомку, я папаню толкаю, говорю ему: поглянь на речку: вона, цветочки жёлтенькие плывут, это у них на волосах были. Тока я это сказал, из реки вода столбом как поднялась и окатила нас с головы до ног. И хохот такой страшный, что мы с отцом кинулись бежать на деревню! Уж только утречком отец пошёл на покос, а мосток освятили в этот же день. Вот так, душа моя, быват! Довелось и мне русалок видеть.
Ребятня сидела тихие и настороженные. Первой завыла Катенька:
– Маманя! Я боюсь: утащут русалки меня в реку!
Тетка Шура встала, подошла к дочке, закутала её в большую шаль, посадила возле себя:
– Вот уж, дедко, наплёл целый короб, напужал дитёв – таперь спать не будут, придумал небылицу! Старый, вона, борода уж белая, а ума не нажил!
Дед Тарарайка хитро улыбнулся, покачал головой:
– Пошто небылица? Ты,Шурка помнишь бабку Дорофеюху? Ды, вот она сказывала: у них молодайку уморили энти хвостатые!