Виолетта Войнатовская – Полынок книга 2 (страница 2)
Васька трясущими руками взял кружку, начал прихлебывать пряный чай, загрызая кусочком сахара. Дед подвинулся ближе к нему и спросил:
– Ну, куды ты таперича? Домой по – светлому найдешь дорогу?
– Нее, – замотал тот головой, – уж два дня как брожу!
– Эко, мил человек, слава те Господи, зверьё не сожрало тебя!
Круглолицая бабенка, мешавшая варево в котле, махнула на старика рукой:
– Хватит тебе, дедко, выспрашивать, глянь, и так парнишка как не в себе!
Ваську потряхивало, озноб бегал по спине, а лицо горело жаром от костра.
– Ефим,– попросила баба, – подай – ка рыбу!
Тот протянул руку в темноту, достал небольшое берестяное ведерко, наполненное чищеной рыбой. Женщина, аккуратно отслоняясь от огня, забросила рыбу в котел. Через некоторое время варево закипело, выплёскиваясь на костер.
– Ксенька! – крикнул дед Тарарайка, – ты, энто, рыбу – то не развари, хватит ужо кипеть ей!
Два мужика подскочили, взявшись за концы палки, на которой висел котёл, сняли его аккуратно. Ксения обтерла лицо концом платка:
– Мужики! На двоих по чашке готовь!
Народ засуетился: достали котомки, начали резать хлеб, чистить луковицы. Бабёнка, улыбаясь румяным лицом, скомандовала:
– А ну, давайте подходи!
Сидор, подошёл к Ваське, подал ложку и огромный кусок хлеба. Ксения передала ему небольшую чашку с празднично белыми кусками рыбы.
– Ешь, мил человек!
Посмотрев на дымящуюся чашку ухи, голода уже Васька не чувствовал. Грудь и лицо согрелись от огня, а ноги и кисти рук были ледяными. Его лихорадило, и зубы выбивали мелкую дрожь. Дед Тарарайка оглядел всех, положил на себя крест:
– Господи, благодарствую тя за хлеб и соль!
Положил на себя крест и Васька, зачерпнул ложку варева, проглотил, обжигаясь, совсем не почувствовал вкуса, затем другую, также не чувствуя ничего. «Странно, – подумал про себя. – Вроде наваристо, а как горячая вода!» Хлеб не стал есть, с трудом осилил варево, встал, пошёл вслед за всеми к реке помыть чашку с ложкой. Холодная влага от реки охватила дрожью всё его тело, кое – как сполоснул чашку, отнёс бабе, поблагодарил её за уху и снова лёг у костра, пытаясь унять дрожь. Мужик, сидевший рядом, что – то спросил его. Он покачал головой в знак согласия, все дружно засмеялись над Васькой. Наклонившись к его уху, мужик громко сказал:
– Я то спросил, как тязовут, величают, а то за брюхом голодным не спросили!
– Василий я!
Мужик участливо заглянул ему в лицо, из – за спины вытащил зашарканный полушубок и накрыл Ваську. Тому стало теплей, и озноб перестал бегать по спине, он положил голову на руки и уснул. Снился яркий солнечный день, было очень жарко, Настёна брызгала на него водой из ведра, он ртом ловил влагу, руками утёр лицо, посмотрел на ладони – они были все в крови, от страха закричал. Сквозь сон почувствовал, как кто – то толкает его, и услышал голос:
– А ну, милай, проснись! Ужо утречко! Господи, да он в жару весь!
Тяжело разлепил веки, Васька, сквозь пелену увидел женское округлое лицо с голубыми глазами, прошептал:
– Мама, мама!
Баба заохала:
– Ды поглянь – ко: он бередит, виш, мамка ему показалась! Ох ты сердешный, приболел!
Дед Тарарайка, кряхтя, поднялся, подошёл к Ваське, наклонился над ним, положил ему на лоб свою костлявую широкую ладонь, покачал головой:
– Горит парнишка! Ох, оказия какая!
Сидор почухал бороду:
– Ды я ночью слыхал, как он всё бормотал чё то!
Мужик, который накрывал вечером Ваську полушубком, подскочил к догорающему костру, накидал в огонь веток, обхлопал себя руками, приговаривая:
– Эх, осень – тётка злая, эт не матушка – летушко: кажыный кустик ночевать пустит!
Схватил ещё охапку сучьев, бросил на разгорающееся пламя, огонь кинулся и начал облизывать сухостой. Народ уже весь проснулся. Две молодухи, задрав синие юбки из китайки, сверкая нижними из бязи, хохоча, схватили огромный ведёрный самовар, понесли к реке, налили воды, принесли на полянку, накидали шишек, воткнули трубу в самовар. Одна из них крикнула:
– Ну, готов сейчас будет, чайку пошвыркаем, пополощем брюхо!
Ксения отошла в сторонку за кусты, сняла платок, расплела и расчесала косы, уложила венцом вкруг головы. Затем покрыла повойником голову, сверху повязалась полушалком, пошла к реке, плеснула в лицо себе воды, утерлась нижней юбкой. Подошла к Ваське, оглядела его, приложила ладонь на его лоб, крикнула мужу:
– Поглянь – ко, Харитоша, он весь в огню, – кинула ещё на Ваську сверху чьё – то одеяло из кусочков разноцветья.
Мужики и бабы собрались кучкой возле Васьки. Сидор, что привёл его, почесал затылок, виновато сказал:
– Чаво таперь с ним делать, куды девать парняка?
Молоденькая девушка, кутаясь в большую шаль, испуганно прошептала:
– А вдруг он заразный, все переболеем!
Дед Тарарайка снял с себя бесформенную шапку – вяленку, возразил:
– А хучь он и заразный – не бросишь его тута, чай мы не нехристи! Женщины с детьми на руках завопили:
– Куды его тащыть? Мы с дитями!
Дед махнул на них шапкой:
– Идите отсель! Вона, варите кашу… С дитями оне! А другие без дитёв!
Высокая девушка с толстой косой и девичьей повязкой на голове, нервно приплетая ленту в волосы, прошептала:
– Красивый… Я такого на картинке в сундуке у Клавки видала.
Притопала грузная старуха с мокрой холстиной в руках, сдернула с Васьки одеяло и полушубок, расстегнула ворот рубахи, положила на его грудь мокрую тряпку:
– Шла бы отсель, Маруся, не пялила бы глаза!
Девушка обиженно поджала губы, отошла. Старуха, щуря подслеповатые глаза, наклонилась ближе к Ваське, рассматривая его:
– Ииих ты, хорош! Обличья не деревенска! Больше на барскую схожа, – потащила из – под одеяла кисть парня, внимательно оглядела, ощупывая, – уж не уработался, и рожа – то прям ангельска! Матушка, небось, по нему убивается, весь лес убродила, искамши, ан вот, сердешный, в болезни! Ну, спи, спи! Пойду, травушку посбираю, – перекрестила его красное лицо в испарине.
Очнулся Васька, что – то его качало и кружило, перед глазами колыхалось пышное и серое: « Где это я»? Вздрогнул, в его глаза заглянул седой старик. Васька испугался: «Нежто помер?» Онемевшими потресканными от жара губами зашептал:
– Прости Боженька, не наказывай меня!
– Шурка, – крикнул дед, – поди сюда: очнулся парнишка!
Осторожно пробираясь по загруженной лодке, женщина подошла к Ваське, всплеснула руками:
– Слава те, Господи, очнулся! Ну, напугал ты нас – думали схороним… А родные так и не узнают, и не найдут могилку твою … Вот погляди – ка, оклемалси! Ну что, горемышный?
Васька припомнил, как пришёл с мужиком к костру, как ел уху, а дальше ничего нет в башке. Тело всё больное, поламывает, голова словно один большой нарыв. Даже моргать глазам больно. Женщина поправила на нём одеяло, участливо поглядывая на него:
– Сейчас к бережку пристанем, чайком побалуемся, завтрева уж под Екатеринбургом будем!
Тот ничего не понимал: что она такое говорит, ему было хорошо от того, что он не помер. Ваську качало в лодке, он глядел слезившимися глазами в неласковое осеннее небо, на стайки пролетающих птиц над рекой. Через часок мужики по двое налегли на весла, причалили к берегу, вытащили лодки на мелководье. К нему подошли два рослых парня, подняли его на тулупчике, положили на берегу. Рыжеватый парень с оспинками на лице весело сказал:
– Топерь ты мне как брат: натаскался я тебя! Лежи, сейчас ельничку под тебя приложим!
– А ты пошто меня таскал? – спросил Васька.
– А как же не тошыть тебя? Ты, брат, в беспамятстве был цельных три дня! И на бережку из – за тебя сиднем сидеть не будешь, и не бросишь! Нам до места добраться нужно. Осень ждать не будет: как захмарит, задожжит, спасу нет, ночи охолонули. Да ты всё кричал! Отца да мать звал, да ишо колдуна всё просил прогнать.
Васька слабо улыбнулся, во рту сладковато и подташнивает. Рыжий ушёл, вернулся с огромной охапкой молодого ельничка, бросил его на землю, сверху ветки накрыл дерюгой. Подошли парни, подняли Ваську и положили на подстилку из ельника. Над ним наклонилась баба с улыбчивым лицом, кивнула ему:
– Жив, милок?