Виолетта Войнатовская – Полынок книга 2 (страница 4)
Васька так и не дослушал до конца, а провалился под говорок в глубокий сон. Снилась ему Настёна с рыбьим хвостом из под юбки, и тело окровавленного отца, плывшего по реке, тот кричал: « Жеребец ты, Васька!»
Он очнулся от страшного сна – уже было раннее утро. Серое небо с угрюмыми облаками стелилось низко над тёмной рекой. Народ просыпался, радостно переговариваясь. Всех растормошил день, которого они ждали. Тётка Шура молилась с двумя бабками, стоя на коленях: « Господи! Дай нам силы, не покинь нас, Отец Небесный, в этот час, благослови нас в дороженьку и дай благополучного исхода!» Мужики кинулись снова осматривать скарб в лодках, туже затянули веревки. Повариха уже румянилась от разожжённого костра, начала варить кулеш, разожгла огромный самовар. Ваську пугала вся эта суета: видимо, сегодня точно до места доберутся: « Куда мне потом? Ну, на все четыре стороны!» Олёна окликнула его:
– Чё пригорюнились? Айдате ближе до каши – некоды горевать, а то и чайку не достанется: вона, как шустро хлебают!
Васька вылез из – под полушубка, подпоясал тонким ремешком рубаху, напялил свою поддёвку. Глянул на свои штаны – они все залоснились от грязи, вздохнул: « Зима на носу, а я гол, как сокол, вона, как погода хмарится!» Подошёл к реке, она недружелюбно и зло катилась, отражая тяжесть тёмных туч. Плеснул в лицо холодной воды, утёрся подолом рубахи. Пошёл к костру, повариха подала ему кружку чая и каши, пахнувшей дымком. Он стал помешивать ложкой, остужая её. Старуха в чёрном платке, заглянула в котел с кашей:
– Ох, и напаратила кулеша густо! Так и не хватит крупы, абы пожиже варила!
Повариха рассмеялась розовым лицом, согретым огнём:
– Ба Дуня, ешь, не горюй! Подай свою мисочку – положу тебе!
– А положь, милая, положь!
К костру подскочила кудрявая Феня:
– Я тоже оголодала: вечером тока чай похлебала!
Старуха, нахмурившись, оглядела девушку, недовольным голосом пробурчала:
– Чот тя прёт, как на дрожжах! А не брюхата ли ты, девка?
Девушка вспыхнула румянцем на лице, ладошкой прикрыла глаза. К ним подошла такая же чернявая и полноватая баба, похожая на девушку:
– Мама, что у вас язык, как помело? Народу, вона, полно, а вы девку позорите!
Старуха махнула на них ложкой:
– Ты, дочка, не шуми, я не со злого умыслу: не доведи Господь, вдруг кто сблудит над ей! Парнякам чаво: сунул, вынул и пошёл! А ты опозорена на весь мир! Кажный те в пузо плюнет, покель выносишь приблудыша!
Феня зарыдала в голос. Мать обняла дочку за плечи, увела от костра, приговаривая :
– Ды не слушай ты бабку: у неё, вона, зубы болят – всю ноченьку маялась! Вот и норовит от болестей своих укусить кого – нить!
Дед Тарарайка подсел к Ваське с кружкой чая:
– Ну, чаво, милок, пригорюнился? Вижу, тягомотно у тя на душе! Ты ведь сказочку сказывал про себя больно складно. Худо тебе ? Молчишь, ну, молчи! Душа должна переболеть, тады горе само запросится наружу.
Дедко начал шумно прихлёбывать чай, допил и снова начал пытать Ваську:
– Ну, куды дальше лыжи навострил? Можа, домой будешь потихоньку добираться, али где пристанешь?
Сидор, который встретил Ваську возле реки нахмурился, тихо проговорил:
– Ну, что ты дед пристаёшь, не робёнок он, чай, пусть сам думает. Кто его гонит, чаво его гонит, и кака маята догонит?
Мужики начали покрикивать на баб: «Чаво расселись? Вона, непогода сейчас налетит и обласкает!» Погрузились все быстро в лодки, река величаво подхватила их своим мощным течением и потащила, радуясь работе. Через часок морось с тёмных туч начала цедить влагу, стало ветрено, пришёл боковой сильный ветер, он стал захлёстывать лодки водой. Сердитый косой дождь накрыл реку и плывущих. Уже собрались причалить к берегу, чтоб переждать непогоду, как внезапно дождь и ветер отстали. Тучи разбежались по краям неба, и его синева пригладила реку, вода стала прозрачной и спокойной. Солнце празднично заиграло на небе. Тетка Шура перекрестилась на золотой диск: « Добрый знак»!
Через пару часов берега реки ожили. По обеим сторонам потянулись деревеньки, мужики на лодчонках, мостки с бабами, хлопающими белье, визги играющих детей. Река величаво повернула, и справа, словно сама матушка природа распахнула душу, белоствольно захороводились, как девки на гулянье, березки. Вода, широко разлитая в ложбине, образовала огромную заводь. Вдалеке на взгорушке белая церквушка с голубыми куполами, пред цветом которых небо стыдливо блекло, крестики высвечивались позолотой, словно ангелы присели на голубизну. Высокие дома с резными наличниками по обоим сторонам заводи. Шура упала в лодке на колени, запричитала в голос: – Здравствуй, сторона моя, сторонушка, ласковая моя! Господи, благослови этот день, кады я возвернулась в отчий край! -завыла ещё громче, поклонами задолбила днище лодки, пугая детей.
Её муж Федор похлопал жену по спине:
– Ну, мать, не вой, радуйся!
Мужики перестали грести, поснимали картузы. Дед Тарарайка что – то зашептал, его глаза заблестели от слез. Кто-то крикнул: «Не томи, причаливай»!
Мужики дружно навалились на вёсла, и лодки рванули к желанному берегу, бурля воду, оттесняя небольшие лодчонки, причаленные возле огромных подмостков из брёвен. Мужики, бабы, ребятишки, галдя, стали выходить на берег, разминаясь от долгого сидения, всматриваясь в родную сторонушку, не решаясь идти дальше. На лужайке стояли больше десятка мужиков. Двое из них, обнажённые по пояс, под выкрики толпы то ли боролись, то ли дрались. Тот, кто был моложе, навернул под дых другого. Тот обмяк и упал, стал хрипеть, хватая ртом воздух. К ним подбежала баба в полосатой юбке, в синем цветастом полушалке, схватила большую ветку, начала хлестать молодого по спине:
– Шли бы отсель! Что вам: шлея под хвост попала? Пошто уродуете друг дружку, нешто земли вам мало? Неча рядом дома ставить, раз мира нет меж вами! Неровен час – поубиваете себя! Это мыслимо ли дело: брат на брата, и давай морды бить!
Мужик, который валялся на земле, встал, утирая кровавую сопатку:
– Ну, Лукашка, силён ты, братуха! Я ослаб, остарел ноне: эт я на сколь годов старше тебя?
Молодой подошёл к брату, похлопал его по плечу:
– Не забижайся, Тиша, давай мир! Ты ведь сам хотел, чтоб новые дома рядком были. Ставь белую барыньку, и дело с концом!
Тихон сморкнулся кровью:
– Погодь, рожу умою, а то баба моя сейчас ещё и скалочкой отвесит. Не любит она, коды я в драку лезу, ну и до казенки сбродим!
Он, шатаясь, пошёл к реке, увидел стоящих на брёвнах чужих мужиков и баб, грозно спросил:
– Хто такие? Не нашенские…Чаво выставились? Подите отсель!
Тетка Шура, приставив ладошку ко лбу, вглядываясь в мужика, воскликнула:
– Тишенька, братец дорогой!
Завыла в голос и бросилась в ноги мужику, обняла сапоги. Тот опешил, шмыгая окровавленным носом, завертел головой по сторонам:
– Чо ты, баба, очумела! А ну, приберите её! Да ты пошто пристала?
Она подняла заплаканное лицо:
– Тишенька, братец, али не признал?
Тот, размазывая кровь по морде тыльной стороной руки, прошептал:
– Шурка, ядри тя в корень! Сестра! Вот оказия! Мы – то уж и не ждали вас! Как надысь передала весточку, что возвернёшься, так с той поры два годочка прошло! Ну, уж не признал – остарела…На мать нашу, покойницу, схожа стала!
Поднял, обнял её крепко расцеловал в щеки. Подошёл к толпе, воскликнул:
– Ого, сколь вас! Нежто и дед Тарарайка тута? Жив, пенёк трухлявый, возвернулся, горемыка! Чё, не сладко на чужбине?
Дед заплакал:
– Ой, Тиша, не сладко! Тока и жил думой о землице родной! Топерь и помереть можно!
Тихон обнял старика, похлопывая по спине:
– Пошто помирать? Мы, вона, домишки с брательниками заладили новые, и ты нам на подмогу! Печи не разучился ложить? Лукашка, кликни народ, сродственнички возвернулись, давай на подмогу.
Стало шумно, весело. Все кинулись разгружать лодки. Часа через два накрыли столы около недостроенных домов братьев. Собралась вся деревня, бабы натащили пареного, вареного, пирогов. Тишка с Лукашкой сбегали до казенки, прикупили два больших шторфа водки. Староста , дядька братьев, махнув рукой, крикнул:
– Гуляйте, мужики и бабы! Ставлю самогоночки полведера, как – никак, сёдни день Веры, Надежды и Любови!
Народ весело зашумел и загулял. Васька выпил чуть водки – махонькую рюмашку, которой обносили, голова закружилась, нахлебался горячей похлёбки, сваренной тут же во дворе, немного побродил по деревне. Она была небольшая, тянулась вдоль реки, и сразу за косогором начиналось огромное село. Дед Тарарайка подсел к возвратившемуся Ваське:
– Ну что, милок, как тебе тута? Поглянь: кака красота! Я родился в энтих местах! Изба наша уж давно завалилась, а я вот ишо скриплю!
Тот слушал деда, привалившись к срубу нового дома, косил глаза на девчат, те с визгом играли в «Гори, гори ясно!» Степенные молодки, сложив руки на груди, следили за малыми детьми и судачили, громко смеясь. Народ то собирался толпой, орал песни, то расходился, пришёл гармонист, бабы и мужики заплясали, подняв пыль. Далеко за полночь дед позвал Ваську:
– Айда, Васенька, головы приложим на сеннике у Тишеньки, в старом дому, там ужотко нам налажено.
Неделя прошла незаметно, пока все определились: кто чей родственник, кто где будет жить, да где строиться. Шура и Фёдор купили готовый сруб, но не в деревне, а на краю села – закипела работа: стали возводить крышу, пристраивать подворье. Васька остался помогать её семейству – никто его не гнал, но особо и не жаловал. Делал всё как во сне. Одежда совсем износилась, поглядывал на молодёжь, которая нарядная после работ ходила на гулянье. Как – то вечером тётка Шура и её муж позвали его: