Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 7)
Акулина, кряхтя, вышла из избы на крыльцо, спрятала под запону чаплажку с травой. Огляделась, потопала со двора на пыльную улицу. От реки, скрипя колёсами, катилась телега, гружёная сеном. На огромной копне, играя кнутовищем, сидел Ермошка, первый сквернослов и драчун на деревне. Когда телега поравнялась с повитухой, Ермошка крикнул кобыле:
– Тррр, шалая, вишь, кто топает? Скрипишь, бабка Акулька? Коды помирать станешь? А то блинцов хотца полопать на твоих поминках!
Старуха подняла голову, приставив ладонь козырьком ко лбу:
– А-а-а, Ермошка, ты, сердешный, моей смертушки не жди! Ежели тебе блинцов захотелось, так приходи по – утречку завтрева. Я изготовлю да напарачу тебя, а то, не дай Бог, помрёшь поперёд меня!
Ермошка так громко захохотал, что собаки загавкали.
– Ну, баушка, раз ты боися, что я помру, не поев твоих блинов, так жди: я приду!
Акулина перекрестила парня, махнула на него рукой:
– Право дело – дурачок ты! Дед твой Митрофан тоже не большого ума был!
Быстро перешла дорогу, возмущаясь про себя: "Ишо и пуповину оболтусу вязала, вон каков вымахал, орясина! Несчастная та девка, на которой он ожениться!" Калитка в соседский двор была распахнута, кудлатый пёс кувыркался на спине, гоняя блох. Увидел Акулину, вскочил, подбежал, виляя хвостом. Бабка отпихнула кобеля: «Поди вон!» Подошла к оконцу, прислонила лицо к треснутому стеклу. Стукнула в оконный наличник, крикнула:
– Катеринка, выдь на улку!
Из-за избы показалась соседка в серой льняной рубахе. Налитая грудь топорщила ткань. Подол широкого старенького красного сарафана был заправлен за запону.
– Туточки я, перематки вешаю! – развязала платок на голове, утёрла им вспотевшее лицо и снова ловко накрутила, выставив рожки из концов на макушке. – Бегала на речку, наполоскалась: всё позассала девка -то моя! А покель бегала, дитё – то всё уревелась. Мальцам приказала зыбку покачать, ежели заревит! Да таки баловни – мать из избы и они следом на улку бедокурить.
Бабка покачала головой:
– Чё придумала! Какие с них няньки: токо – токо сиську перестали просить? Печку улошную -то топила?
– А как же! Вона, видишь, картоха кипит! – ответила молодуха.
Акулина подошла к маленькой печурке под навесом. Взяла тряпку, сдвинула на край чугунок с кипящей картошкой.
Из – за амбара вышли мальчишки – близнецы, Гришаня и Ильюшка. С чумазыми лицами, в грязнущих рубашонках, они вытаращили глаза на бабку Акулину.
– Что, пострелята, озорничаете? Катя, – крикнула она, – а в большом чугунке чиста вода?
– Чиста, чиста, – ответила соседка, выглядывая из – за избы.
Бабка взяла с колченогого стола кружку, черпанула кипятка из чугунка, плеснула в чаплажку и поставила её на край печи.
Пришла Катерина, спросила:
– Чё тута ворожишь, куды уже бродила?
Увидела своих близнецов, всплеснула руками:
– Ох, матерь божия, где же вы так угваздались?
Ребятишки стояли, блымая глазами.
– Ну, чё, немтыри, лучше бы говорить научились! Ещё и часу не прошло, а вы ужё все в грязище! И где вы её берёте? А ну, марш в избу! Ой, одичала я с ними. Чёт я Василиски не вижу – не разродилась поди ещё?
Бабка отмахнулась рукой, сняла с себя запону, накрылала ею чаплажку с настоем, сказала:
– Молись за неё!
Катеринка перекрестилась:
– Господи, Матерь Божия, помоги ей!
Бабка постучала себя костяшками пальцев по лбу:
– Ты своё дело делай, а в чужо не встревай!
Катерина испуганно закрестилась:
– Я и не спрашиваю, уж мне и дела нет до тебя, поди с Богом!
Повитуха довольно хмыкнула:
– Пойду, пойду что ли, поищу себе работушку!
Акулина вернулась в избу к роженице:
– Оох, что – то духота, прямо марево над деревней!
Василиса сидела на лавке, качаясь из стороны в сторону, тёрла себе одной рукой спину, другой – живот. Бабка поставила чаплажку на припечек, спросила Василису:
– Ты, девка, по нужде большой ходила сёдни? А-то в говнах родишь!
Роженица и бабка захохотали в один голос. Василиса, поглаживая живот, сквозь смех проговорила:
– Ой, дак насмешила!
– И не смешно, – проворчала бабка, – сама знаешь: как попрёт, так всё выжмет, ужот-ко за все годы говнища нанюхалась!
– Я ещё до рассвета раза четыре бегала в нужник. Да и второй день не евши, тока вчерась с утрева чуток поела яишенки. Курочек у меня семь штук, но кажный день все по яичку приносят.
Акулина спросила:
– А коды сыпала им чё поклевать?
– Они не в загоне, так бродят, уж где что найдут. А поди, в сенцах возьми в старом решете чуток овса, кинь им.
Но повитуха отмахнулась:
– Опосля схожу, брошу им поклевать.
Бабка взяла ложку, развернула передник, с чаплажки набрала тёмного настоя.
– Ну, пей! Можа, горячо!
Василиса, вытянув трубочкой спёкшиеся губы, выпила настой, скривилась:
– Фу, горечь какая!
– Пей ещё, – старуха зачерпнула настоя ещё пару ложек, роженица с трудом проглотила его. – Ну, таперь, душа моя, быстрей пойдёт! Поди, ложись! Хотя, чуток постой на колешках, зад – то подальше выставь, не присаживайся на пятки!
Роженица, охая и кряхтя, опустилась на пол.
– Не могу, ноги дрожат, я уж прилягу, – тяжело дыша, проговорила Василиса.
Бабка помогла ей лечь, сама села в изголовье, начала собирать растрёпанные и потные её волосы, приглаживая роженицу по голове.
– Я – то, сердешная, как первенького рожала, так на всю жись запомнила! По поздней осени взамуж отдали, а к серёдке лета пузо ужо большое было. Свекровь моя, царствие ей небесное, отговаривала: не ходи никуда, последни денёчки пузо носишь. А мне приспичило: пойду в церкву и всё тут! Ну, пошла я, а та в самый раз стояла за усадьбой князя Заранского – Петя мой плотничал у барина. Зайду, думаю, после службы и мужа повидаю. Пришла, службу отстояла, всё хорошо. С Петрушей повидалась, осерчал он сильно, что на сносях пошла далече. С девушками дворовыми встретилась, они все новости обсказали. Узнала, что подруженька моя, Дуня, померла. Я, уж, вся уревелась по милушке моей! Гости были у барина, а Дуня -то была в барских комнатах в услужении. Говорят, спымали, навроде, на воровстве её. Знамо дело, браслетку не нашли, а окромя Дуни, никто в комнаты не входил. Старый барин всё обихаживал девку: хороша была, статная, уж лицо ангельское. На барина она и не глядела. Сына старосты, Авдейку, она любила, а барыня злющая, чисто ведьма, лицом не удалась, а сколь горластая! Девушки сказывали, что это барыня, злыдня, Дуню оговорила. Вот и приказал барин её высечь. Ну, много ли плетей надо молоденькому телу. Дунюшка ещё три денька пожила после наказания и померла.
Василиса привстала на лавке, облокотилась о стенку, но старуха заставила её лечь.
– Ох, не можется мне, уж всё нутро горит огнём, умру я, баушка, – роженица начала рыдать в голос. Бабка погрозила пальцем:
– Ты что, дурья башка твоя! Душу невинную хочешь загубить? И даже мыслей таких не держи! А реви – не реви, это дело тако, ужо назад не возвернёшь: робёнок вызрел, наружу просится. Ты, вота, слушай, как я рожала. Пошла я из усадьбы к себе на деревню, иду рощей берёзовой, воздушек – сласть! Можа сильно поспешила, или задумалась об чём и не заметила яму. Ну, и так плавно сквозонула, тока пяточками ударилась. Да и яма не большая, по грудь мне, а ужотко вылезти не могу. Ох, вся я уревелась в энтой яме.
Василиса начала громче стонать, кряхтеть и подвывать, но повитуху не перебивала.
Акулина привстала, пощупала живот роженицы, села, развела руки по сторонам:
– Это про что я сказывала? Ага, вспомнила! Начало прихватывать меня, ну, думаю, осподи Иссусе, здесь я и помру с робёнком. Яма – не большая, но я там и присесть не могу. Ну, часа три поорала, а уж чую – вода пошла, туточки совсем я сомлела. А меня – то прёт, схватки шибче и шибче!
Василиса махнула на неё рукой: