Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 6)
Василису минут через десять как-то сморило: тело расслабилось, боль где-то осталась далеко, и мысли её снова покатились по воспоминаниям.
Тётка роется в сундуке с её приданым, зло приговаривает: «Ох, и насбирали сколь – тута на пять девок хватит! Ты поглянь: одеяло стёгано, а подушки, подушки – пух один! И куды тебе столько добра? Не сносить и за всю жисть!»
Разделила приданое на три кучи.( Мать начала его собирать, как только дочери пятый год пошёл.)
Схватка дёрнула вялое тело, вернув Василису из воспоминаний. Через мгновение перед закрытыми глазами роженицы опять поплыла её жизнь.
Феклиста обряжает Василису в материнский венчальный наряд. Рубаха с пышными рукавами из белёного тонкого льна, расшитая по горловине и рукавам у запястья мелким речным жемчугом. Сверху – сарафан тяжёлый, из дешёвого китайского шёлка бежевого цвета с золотисто – зелёным узором. Тётка гудит в ухо: «Вота, девка, я тебя холила, лелеяла, а ты опозорила нас по селу! Кто тебя возьмёт взамуж, раз ты гуляща! Слава те, осподи, – широко перекрестилась, – хоть мужик – то честный попался, берёт тебя! А можа, он тебя обрюхатил?"
Василиса молчала, только слёзы ручьём катились по щекам и падали на шёлк.
«Ты, может, уж и не девка? – гундосила тётка. – Я твой позор на себя возьму, покрою тебя покрывалом подвенечным. – Со злостью воткнула ей в волосы восковой венок, накрыла её голову светлым тонким шёлковым платком. – Уж дьяковых девок никто под венец не повёл, а тебя, гуляшу, ведут! И где эта ж справедливость? Мать твоя, царствие ей небесноё, всё бегала на пляски! Поперёд всех подружек! Окрутила первого парня на деревне. А уж как я Митрия любила! Да сестрица дорогая счастье моё перешла! Вот и ты така же сучка гуляща!»
Не было ни сватовства, ни девичника. Василиса и не помнила венчанья и свадьбы. А только запомнила, как её крёстная, обливаясь слезами, плетёт ей две косы и прячет под бабий убор. За свадебным столом гостей было мало: всё старухи ей незнакомые, любопытные соседи, две подружки – Тася и Домна – с перепуганными лицами. В сеннике, куда свели их после застолья, Платон, развалившись на перине, щёлкает плёткой по сапогам своим, заставляет раздеться донага. И страшную первую ночь, где Платон хлестал её по рукам и лицу, когда она закрывалась, кусал её грудь, дышал в лицо самогоном и луком. Заставлял ласкать себя и не прекращал измываться над ней всю ночь.
Утро только засерело над селом, и народ ещё не собрался будить молодых, Феклиста с дьяком погрузили на подводу небольшой сундук, в который накидали кое – что из приданого Василисы. Ещё старую материнскую перину и пару подушек. Кое-какую кухонную утварь. Привязали тёлку к подводе. Дьяк, потея, дрожащими руками отсчитал засаленные катеринки, призывая господа на помощь:
– Ты, мил человек, не обессудь, нетути, покель, лишней копеечки! Ну, уговор дороже денег: возьми, христа ради, десяточку! Опосля, ей Богу, ещё добавлю!
Платон, уже с утра пьяный, шатался, все пытался скандалить и требовал все деньги сразу:
– Каков был уговор? Божился ты четверик мне за мою погубленную молодость и свободу. Чтоб тя гром разразил!
Дьяк тряс сухонькими руками, мелко крестил Платона, шипел:
– Креста на те нет, богохульник, поди вон отседова! Вона, жёнка тебе досталась – красавишна, возрадуйся, сын мой!
Феклиста зло крикнула с крыльца:
– Васка, выводи мерина за ворота, стоишь, ряззявила рот! Покель мы не передумали да назад коника не возвернули!
Дорога до деревни Платона заняла часа четыре. Молодая тёлка, привязанная к телеге, упиралась и мычала с тоской.
Василиса, не переставая, лила слезы, покуда Платон не огрел её кнутовищем: «Что ты, лярва! Всю душу вынула: воешь и воешь, как та сука на задворках!».
Прошло часа полтора, Акулина растолкала роженицу:
–А ну, Васка, вставай, отдохнула и будет!
Та встала – тело чужое, вялое, посидела на лавке, плохо понимая, что с ней происходит.
– Поди, поди, походи, – уговаривала её старуха, – ну-ка, поприседай, ещё, давай, давай, давай – разов пять, и малость поброди!
Сама открыла крышку сундука, достала большой узел, перевязанный кумачовой лентой. Стала перебирать перематки, приложила к одной свивальник. Приготовила льняную верёвочку с прядью волос Василисы для перевязывания пуповины.
Роженицу снова стало прихватывать, от схваток она грудью навалилась на стол.
– Баушка Акулина, можа вожжи перекинем через матицу, да повишу чуток?
Бабка подошла к ней, ответила, растирая её поясницу:
– Не торопись коза в лес – все твои волки будут! Чичас молитовку почитаем: Матушка Соломонида! Возьми ключи золотые! Открой роды костяные рабе Божьей Василисе!
Роженица с придыханьем спросила:
– Ну, сколь ещё ходить? Ноги не держат, дай хоть чуток прилягу!
– Что ты, что ты, мать моя, броди ещё с полчасика! – повитуха присела на скамью, зазевала, – подремать маненько надо, в сон клонит.
Наклонилась чуть вперёд, приложила кисти рук на колени. Большие пальцы заперебирали друг друга. Скоро засопела тоненько. Стоны Василисы её не беспокоили. Через полчасика бабка очнулась.
– Ну, пойдём, пойдём, я уж местечко приладила, приляг, касатушка!
Василиса, отдуваясь от очередной схватки, легла на скамью, крытую чистым разноцветьем домотканного половика. Повитуха спросила:
– Рубаха – то чиста на тебе?
– Да, чиста, утром надела.
Акулина задрала рубаху, начала сухонькими руками гладить живот по кругу, приговаривая молитву:
– Богородице Дева по Сианской горе ходила,
золотые ключи носила, землю отмыкала.
Ключи сгубила.
Золотые ключи! Вернитеся, найдитеся!
У Василисы родовые ворота отопритеся!..
Роженица завопила:
– Ой, мамочки, что ж так больно да тягомотно!
Заорала еще громче. Бабка сказала ей тихо, но властно:
– Не ори, силы береги! Станешь орать коды скажу!
Василиса в знак согласия кивнула головой. Повитуха оперлась о её колени, вглядываясь в лоно женщины.
– Ну, мать моя, не трать силушку, неча вопить, ещё и до ворот не дошёл. Ох, Господи Исусе! Ты, касатушка моя, не зажимайся, ослобони тело, да киселём лежи, и дыши, хапай воздуха, не таись. Погодь, сча подуем!
Проковыляла к столу, взяла полупустую бутылку с освящённой водой и вылила остатки в кружку. Подала бутылку Василисе:
– Ну-ко, мать моя, подуй в бутылку что есть мочи! Ты, милушка, дуй, коды прихватывает!
Роженица начала дуть со стонами, затем катнула бутыль по полу:
– Ох, не могу, в глазах темно, придумала ишо!– она металась по лавке. – Ой, баушка, силов нет, горит всё огнём, прямо хватает, передыху нет!
Старуха пошла к столу, взяла узелок с травой, сама себе под нос зашептала: " А пошто бабе маяться, чуток травки – то дам!"
Небольшой пучок спорыньи положила в чаплажку, взяла в закутке у печки деревянную толкушку, начала растирать траву.
– Васка, ты не прыгай, как коза, лежи, счас приду
Роженица завыла:
– Не уходи, а вдруг рожать зачну!
– Ну, что ты, милушка, нешто я не знаю: пришёл час родов или ещё рано! Помаемся ещё поболее часа и, считай, уж родила. Ежели токмо соколик твой не поддавал тебе под бока!
Василиса, кряхтя и тяжело дыша, проговорила:
– Уж в этот раз пальцем не тронул!
Акулина покачала головой, сомневаясь в словах роженицы.
– Помню, помню, как я намаялась с первенцем твоим. И от второго насилу тебя опорожнила. Чё ж, раз мёртвенький: какая помощь от младенца – камушком лежит, тока травушки и сподмогли!
– Фух! Баушка, не пужай меня! Я и так извелась вся от страху, тока про смерть и думаю!
Бабка махнула на неё рукой:
– Чё городишь, типун те на язык! Робёнок – то ворочается?
– Да толкается, – улыбаясь, ответила Василиса.