Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 5)
– Хорошее масличко, тёплое! Счас, счас разомнём, помягче тело станет!
Роженица, отдуваясь, шептала:
– Хорошо -то как!
Старуху ударило в пот от усердия. Она, охая, разогнулась.
– Спинушка болит – бабке пора на погост, а я туточки задержалась, ещё робёнков принимаю, – села на лавку возле Василисы. – Ну, давай, милушка, ходи, ходи!
Василиса поднялась.
– Баушка, я, наверное, не разрожусь?
– Что ты, свет мой! Раз ружо – то заряжено, оно должно и выстрелить! Уж, поди, не первенца рожашь, почитай – третьего! Ты, сердешная моя, моли Боженьку, чтобы живым разродиться. Двоих – то шалай твой погубил! Это мыслимо ли жёнку в тяжести лупить почём зря! Бабья доля чижолая: хошь -не хошь, раз пузро набили, так куды его деть? Родишь, голуба моя! Я, грешница, восемь штук принесла! Да скинула, ужо и не помню: али четверых, али уж пяток. А ещё их выходить надо! Вот выжили две девки, да парнишку выходила. А всё одна осталась: Дуня утопла, десяти годов не было. Маню муж забил до смерти. Говорили мы ей с отцом: уходи ты от него – забьёт. Ну, как же, стыду людского побоялась, не ушла! Так и забил её муж-то! На всё воля Божья! Ох, Господи, прости нам прогрешения наши! Хозяина мово, Петрушу, Бог призвал уж годочков пять назад. Сын-то с городу не приезжат! Староста наездом бывал там, весточки от него подавал. Деньги немалые от сынка привозил – семь рублёв. Запамятывала, а, скока ишо! Поди, поболее десятки, ну да! Крышу-то перекрыла на энти деньги, ишо котёл в баню поставила. Раньше все камнями грела в кадушке воду! Вота, заболтала я тебя. Ходи, ходи, чуток осталось! Походим, походим, а там всё как по маслу пойдёт!
Василиса встала, тяжело отдуваясь, побрела вокруг стола.
– Баушка, я не могу, полежать хочу! Ночь не спала, ворочалась да бродила по избе, морит меня!
– Приляжь, сердешная моя, приляжь!
Акулина присела на конец лавки возле ног роженицы, погладила тонкие и ровные пальцы её ступней:
– Вона, какие ноги у тя, как у барыни. А я – всю жисть, как веретёшко, а ступни у меня – широкие да мозолистые. Девок на деревне любеньких полно было, одна другой краше! Петруша из зажитошных был, супротив отца пошёл – меня выбрал! Я молодая была видная: коса в руку толстая, бровки ровные, да и в пазухе не пусто было, уж сисястая! А вота, жисть прибрала молодость и силу!
Василиса, охая, приподнялась, села, облокотилась о стенку.
– Ну, баушка, расписала ты себя!
Акулина махнула на неё рукой.
– Ой, ни сколь не вру, ты поживи с моё! Годочки всю красу твою съедят! Меня Петруша уж смертным боем не бил, тока за всю жисть раза два за волосья потрепал, дык за дело.
Роженица глубоко вздохнула, закачалась из стороны в сторону, приговаривая :
– А уж меня прежде лупил – почём зря и всё больше от злости своей. Уж с год как не трогает. Всё тока хайло дерёт да кинет чёй-нибудь в меня!
Акулина встала, подбоченилась, топнула ногой в сером носке, заголосила тоненько:
– Стать красива у меня, жаль, что старенькая я!
Приударьте кто за мной – буду снова молодой!
Василиса захохотала:
– Эко ты!
Бабка прищурила бесцветные глаза, поправила платок :
– Васка, я молодая – бойкая была: как выйду на гулянье, зачну голосить частушки, так парни все мои! – и снова завопила, притоптывая ногами:
– Молода была – гуляла и уснула на реке!
А проснулась – жопа гола, тока гривенник в руке!
Роженица сползла с лавки на пол, громко смеясь, потом завыла в голос. Бабка оторопела:
– Ну, что ты, мать моя, завыла?
Василиса, гладя свой живот, давясь рыданиями:
– Я всю неделю матушку вижу во сне: расчёсывает она меня, да косы плетёт!
Акулина присела, стала поднимать женщину.
– Ты сколь заполошена! Сон, он не завсегда к плохому. Эт, я думаю, беспокоится она о тебе!
– А я слыхала: волосья чесать – к дороге. А кака мне дорога? Одна: на тот свет! – возразила Василиса.
Бабка перекрестила роженицу:
– А ты пошто знашь, что уготовано? Не мели почём зря! Небось, к Шабанихе бегала?
– Ды, бегала, воск лила, смотрела!
Акулина вздохнула:
– А ей прям надо воск лить! Совсем одичала она: пошто пузатую бабу пугать?! И так душа не на месте у тебя! Ну, Шабаниха, мало тя бабы ухватами отхайдокали за ворожбу, так неймётся ей! Вот, слыхала я, бабёнку из Елани она избавляла от пуза нагуленного – ды, навроде, померла баба!
Роженица встала на карачки, мыча и качаясь из стороны в сторону:
– Не можется мне, кажисть, нутро сейчас лопнет! Коды уж разрожусь? Не хочу я это дитё, помереть вместе с ним хочу!
Бабка подошла и подняла Василису с пола, повела в красный угол к иконостасу:
– Молись, шальная, за мысли грешные!
Роженица протянула руки к иконам:
– Матерь Божия! Прости меня, помоги мне! Я зарок дам тебе: отстою в храме денно – ношно в молитвах, сорок дён пить – есть не буду!
Старуха охнула, дёрнула женщину за волосы.
– Эко, мать, тя как накрыло! Ты пошто мелешь таки слова перед иконостасом!
Старуха опустилась на колени, стукаясь лбом о половицы, забормотала:
– Отец небесный! Прости её за слова поспешные, не в себе она! – и снова бумкаясь, – Господи, прости! Господи, прости!
Повернулась к Василисе:
– Поди, приляжь, не майся!
Роженица легла, содрогаясь от схваток. Акулина поднялась с колен, подошла к женщине, стала ощупывать её живот, приминая руками, приложила оголённое ухо к нему.
Василиса перестала завывать:
– Ну, что?
Бабка, улыбаясь, ответила:
– Работат вовсю, старается выйти на белый свет, понимат, что вызрел!
Акулина подошла к столу, взяла пузырёк из узелка, что принесла с собой. Налила в деревянную ложку немного тёмного настоя красавки, сама себе сказала: "Ой, бабка, много – то не лей, а то уснёт, вот уж страсть господня будет!" Подошла к роженице:
– Ну-ко, мать моя, выпей чуток!
Василиса выпила, облизала губы:
– Сладенько да вкусненько! Дай ещё!
Старуха махнула на неё ложкой:
– Ааа, губа не дура – на медочке настояла! Не дам, а то заснёшь вечным сном!
– А что это такое?
– Тебе пошто знать! Лежи, пусть чуток отпустит!