Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 4)
Акулина, склонив голову, посмотрела на роженицу:
– А коды начало хватать почаще?
Василиса поднялась, села на лавке, поддерживая руками живот:
– Я ж тебе и говорю – как утро засерело в окошках, давай я чуток хозяйновать, тут меня и накрыло!
Повитуха покачала головой:
– Ой, мать моя, сёдни надобно опорожниться, уж второй раз солнушко взошло! Ежели со вчера маешься – давай, старайся, милушка!
– Баушка, будь добра, поди на родник: водицы ключевой хочу испить – всё нутро горит!
Акулина заглянула за занавеску печного угла, взяла с судной лавки небольшое берестяное ведёрко, заворчала:
– А ты, мать моя, вставай, не залёживайся, ходи, милая, ходи!
Вышла из избы, остановилась в сенцах, оглядела их. Ларь на замок не закрыт, зобеньки и большие корзины сложены одна в одну. На стене висел рваный зипун, старенькие вожжи, несколько ношенных пар поршней с оборами. В углу сложены два ушата, три макитры разных размеров. В дальнем углу стоят перекошенные кросны, на которых ещё мать Платона ткала. Акулина подошла к ним, погладила потемневшие, потресканные деревяшки. "Ужотко помню тебя, Дунюшка: золотые рученьки у тя были! Я ещё не весь холст спользовала, которым ты меня одарила. Младшеньким, помню, тоды ты разродилася. Помер, сердешный, и до году не дожил, а такой любенький был! Да ты цельный десяток на божий свет дитёв принесла. Почитай, дюжину младеньчиков в землицу положила ты. У живых деток судьба не завидная вышла. Старшенький, Трифон, пропал, кабы на каторге. Ванечка – рядышком с тобой в могиле: драчливый сызмальства был, убили в драке. Дочушка Нюта и двух годов взамужем не побыла, упокоилась рядышком с вами. Тока сынок твой, Платошка, возвернулся в родительское гнездо. А толку мало от него: упился весь! Словно бесы в него вселилися! Жену всю свою измочалил! Невестка твоя – добрая баба, больно хороша хозяюшка. Всё у неё приложено, везде порядочек, в избе чистота. Тока сынок твой, Платошка – шалай! Господи, вразуми его, беспутного! – Акулина прислонилась лбом к кроснам, продолжая шептать. – Ты, Дунюшка, не забижайся на меня: наговорила тебе цельный короб. Царствие тебе небесно! Я, вота, ищо чуток топчу землю, чужой век заедаю! Ну, дык, живой не ляжешь в домовину! Мне, вота, всё Петруша снится, рубаху просит чисту принести. Скоро, милушка, встренемся с тобой!"
Перекрестилась, кряхтя, переступила порожек, вышла во двор. Постояла, что-то снова шепча, перебирая неслышно иссохшими губами. Сгорбленно пошла вниз по улице. Пройдя две избы, свернула направо. Крутой тропкой, спрятанной в высоких зарослях крапивы, спустилась в ложбинку к одинокой огромной иве. Вкруг неё было сыро и прохладно. Живой родник, тихонько журча, лил свою бесконечную песню на июльскую землю, не ведая ни о чём земном. Акулина наклонилась к родничку, набрала полнёхонькое ведёрочко студёной воды, сухонькими губами припала к нему, отпила маленький глоточек холодной влаги и прошептала: "Святая водица всякому народу, который не держит чёрных мыслей, даёт великую силу жизни, да только не всякий это разумеет!" Перекрестила родничок, нащипала листьев дикой смородины, сунула их за пазуху кофты, пошла наверх по улице к избе Василисы. Зайдя в дом, бабка налила в кружку воду, поднесла роженице. Женщина жаркими губами припала к воде. Пила долго, со стоном, выпила больше половины. Акулина легонько стукнула сухими пальцами по лбу Василисы:
– Хватит, а то глотку устудишь! Али грудницу схватишь!
Василиса отдала кружку. Акулина спросила:
– Вона, край у рубахи мокрый! Кадысь вода ушла?
Та приподнялась, села на скамью, постанывая и поглаживая живот:
– Да с часок ушло!
Бабка покачала головой:
– Ну ходи, ходи, милушка!
– Ой, не могу, баушка!
– А я тебе подмогну – давай, походим!
Роженица встала, оперлась о бабкино сухое плечо. Пошли к столу. Василиса заохала, застонала:
– Ох, всю спинушку изломало!
Акулина острыми кулачками круговыми движениями начала растирать ей поясницу.
– Ой, хорошо-то как! Потри ищо!– попросила Василиса.
– Ты, мать моя, рот открой ширше! Да шибче дыши, не таись! Пошто косы не расплела? Косы – то, косы расплети.
– Мочи нету!
Бабка ловко расплела ей волосы.
– Погодь, заслонку открою в печи – всё быстрей разродишься, – ворчала она. – Кто в избе рожат? Вот окошки хоть задернуть, да засов кину на дверь!
Увидела осколки разбитой бутылки:
– Это пошто стекло здеся, небось, ты разбила? Вота, ещё наступила, поди, вона – полы закровянила!
Кряхтя, наклонилась, собрала осколки в фартук, ещё раз пересмотрела, брякая ими. Вышла в сени, вернувшись, полезла за божницу, достала толстые венчальные свечи, расковыряла угли щепой, раздула огонь и прижгла от него фитильки. Неспешно начала ложить на себя кресты, зашептала молитву:
– Пресвятая Дево, Мати Господа нашего Иисуса Христа! Яже веси рождение иестество матере и чада, помилуй рабу твою, Василису! И помози в час сей, да разрешися бремене своего благопомощи…
Прижгла пучок сухой травы бессмертника и полыни, начала дымом окуривать избу. Обошла вкруг Василисы, та тянула ноздрями пряный дым, приговаривая:
– Как хорошо – то, духмянно!
Бабка спросила:
– Водица крещенска есть?
Роженица махнула в угол с образами. Акулина тяжело влезла на скамью. Из-за образов, покрытых божником с красной вышивкой, достала небольшую бутылку из тёмно-зелёного стекла. Выдернула из горлышка затычку, налила немного на ладошку, обрызгала избу. Подала бутылку Василисе:
– На, испей!
Та, обливаясь, выпила три глотка, отдуваясь, простонала:
– Тёпла! Холодной хочу, ключевой!
Старуха махнула на неё рукой:
– Давай, броди, не стой!
Василиса побрела вкруг стола, постанывая и потирая поясницу:
– Ой, баушка, скоро ли, уж полдень недалече?
– Ужо погодь чуток, поглядим!
Повитуха подошла к печи, поставила ухват вверх рогами, из-под печки вытащила веник, кинула под ноги роженице.
– Васка, где штаны?
– В сундуке возьми – в полоску !
Бабка порылась в сундуке, достала штаны, кинула их на пол, взяла Василису под спину, повела округ стола:
– А ну, веник – то переступи да штаны! И так три круга!
Затем резво побежала к двери, распахнула, крикнула:
– Отворяйте, отворяйте! – сама ответила, – отворили, отворили! Запрягайте, запрягайте! Запрягли, запрягли! Поезжайте, поезжайте! Едет, едет! – захлопнула двери, пошла к печи. – И печь ужо подмазала, белёхонька, вот ужо хозяюшка, – пощупала большой чугунок. – Ох, горячо, знамо дело – хорошо, водичка горяченька! А то ж я думала воду – то греть самоваром!
– Да я, как затопила, ну, воду поставила, чай, знаю, что нужна будет, – охала Василиса. – А помру, так хоть тёплой обмоешь!
– Тьфу , пустомеля, типун те на язык!
– Ох, баушка, мне бы прилечь, сил моих нету!
– Ну, поди,поди, приляжь! А масло – то коровье есть?
– Ох, есть, на шестке чуток, в чаплажке.
Акулина взяла масло, подошла к роженице, зевая, перекрестила свой рот:
– Сёдни в сон тянет, – потянула рубаху у Василисы, оголяя живот. Роженица судорожным движением натянула её снова на скукоженные колени. Бабка с силой дёрнула рубаху наверх на живот, наотмашь ударила по ляжке, крикнула:
– Чаво кочевряжешься, как красна девка на выданье? Ноги – то раздвинь, гляну, чево и коды ждать!
Василиса развела дрожащие колени. Бабка начала ощупывать живот, слегка придавливая.
– Ишь ты, крупненький! Ну, мать, думаю – уж не скоро рожать будем!
– А как же? – спросила её Василиса, – вода – то ушла. Чё ж теперь – то?
– Ну, мать моя, уж не всё отошло, – забурчала бабка Акулина. Снова наклонилась над роженицей. Иссушенные пальцы нащупали ребёнка. – Головушка – то внизу, слава те, осподи! А то, бывалоча, дитя ножками снизу. Вот тут беда! Покель возвернёшь ему голову книзу, семь потов сойдёт! А уж бабе – маята: так уж накричится – до оморока! Спаси и сохрани нас, Отец Небесный!
Повитуха налила на ладошку масла, начала энергично растирать живот Василисе, промежность и бёдра, шепча: