Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 3)

– Эй, – крикнул Платон, – лешак паршивый, ты что куришь в моём дворе?

Из-за кустов показалась лохматая башка вдовца, пропойцы Никифора:

– Чаво горло дерёшь, сказал бы, чё покурить охота, нешто не дал бы?

Держась рукой за забор, занюханный мужичок хлипкого телосложения в синей рубахе с выгоревшей спиной подошёл к Платону. Тот отшатнулся от Никифора, пробурчал:

– Ты хоть порты зассатые в реке пополоскал бы, воняешь, как старый мерин!

Обидевшись, Никифор отступил на два шага, протягивая самокрутку. Платон, кривясь и брезгуя, взял её дрожащими руками, затянулся вонючим дымом, закашлялся, выругался и бросил слюнявый окурок в траву.

– Платоша, айда на реку! Ивашка звал, они тамотко с Федьшей всю ночь рыбачили: ноне жарко, рыба ушла иде глубже. Так, мелочёвка! Ушицы с ёршиков наварили – сейчас похлебаем, ды на покосы надо. Горячее хлебово очинно хорошо помогат с перепою!

– С какова перепою? – заартачился Платон.

– Да чаво бычишься? Дак, вместе гулеванили, почитай, на брата по шкалику припили! Где ж оно голове хорошо будет?

Из избы раздался хриплый крик Василисы:

– Ох, господи, ох господи! – и сплошное жуткое, – аааааа…

Платон потёр рукой потный лоб. Словно вспомнив, зачем он во дворе стоит: «Ага…» – протянул гнусаво. И пыля босыми ногами, пошёл через дорогу к покосившейся избёнке бабки Акулины. Повернувшись, крикнул: «Никишка, поди на реку, скажи мужикам: я скоро!»

Платон зашёл на пустынный двор повитухи. Петух с мясистым красным гребнем вскочил на перильце крыльца, истошно выдал воинственный призыв. Платон погрозил ему кулаком: " Чтоб ты издох!"

Петух слетел с перил и, распушившись, выставил грудь, вытанцовывая, пошёл на него, при этом высоко дважды подпрыгнул! Платон схватил камень, шваркнул его, тот опешил, захлопал крыльями, закукарекал и, сломя голову, побежал за пестрой курицей.

– Баушка, – позвал Платон.– Ты где? А, баушка! – снова позвал.

– Тута я! – раздался тоненький, надтреснутый старушечий голосок, – на яме картошку перебираю.

Он прошёл меж грядок лука, репы, капусты. Возле картофельной ямы, вытянув босые ноги, сидела повитуха Акулина, тощая, высушенная годами старуха: на голове светлый платочек, повязанный домиком, в ситцевой кофте и юбке из пестроряди, поверх которой надета застиранная, расшитая тесьмой запона. Подле неё стояли две зобеньки, в одной из них была проросшая картошка. Бабка обламывала ростки и перекладывала очищенную картофелину в другую корзинку.

– Пошто я тебе, мил человек?

– Дак, это, сходила б ты к Василисе, зовёт тебя, канудит её, кабы не рожать собралась!

Старуха нахмурила тощие брови, тяжело вздохнула усохшей грудью, продолжала перебирать картофелины.

– Ну, дак чё, пойдёшь али нет?

Акулина зло глянула на Платона, прошипела:

– Ты уж какой раз забьёшь свою брюхатую жену до смерти, а я твои тяжкие грехи отмаливай!

Платон схватил бабку за сухонькое плечо ручищей:

– Ты, старая карга, напраслину не городи, а то плюхну головой в яму – то!

– Окстись, нешто я неправду сказала?

– А мне твоя правда – кривда ни к чему, я сам себе правда!

Крутанулся на месте и крупными шагами пошёл со двора. Бабка Акулина, тихонько шепча молитву, приподнялась с земли, отряхнула юбку, побрела к избе, вошла в маленькие покосившиеся сенцы. Сухонькое её тело скользнуло в темноту. В полумраке сеней, пахнущих травами и мышами, нащупала дверь, вошла в избу. Там было чисто и прохладно, печь белёная горделиво пузатилась на полдома. Пахло свежеиспечённым хлебом. Лавки, крытые домоткаными половичками. Расшитые задергушки на махоньких окнах. Три полки с разномастной посудой. Стол с белёной льняной скатертью. Небольшой резной ручной работы посудный шкаф, серая занавеска, закрывающая печной угол с кухонной утварью. И такая же висела перед кроватью – за эту перегородку старуха не заходила уже не один год. Как помер её муж, она стала спать на печи. Акулина подошла к рукомойнику, помыла руки, потёрла об утирушник. Глубоко вздохнула, привыкая со светлого дня к полумраку избы. Протопала к большому сундуку с коваными углами. Споткнулась об разноцветье половика:

– Тьфу ты, осподи, ды на леву ногу – не доведи, отец небесный, до беды! Вота, ангел анчихристу навстречу!

Несколько раз перекрестилась, приоткрыла крышку, дёрнула из-под неё чистый беленький платочек и запону по горчичному полю в синий орнамент. Достала кофту из фабричного серенького ситца в мелкую чёрную крапушку. Закрыла сундук, кряхтя, поднялась с колен. Трухнула ладошкой домотканую юбку, подняв столб пыли, задумалась. Ещё раз нырнула в нутро сундука, достала чистую юбку из грубого льна, крашеную в коричневый цвет. Долго шарилась, перебирая одежду. Недовольно что-то шепча, вытащила исподнюю рубаху, толсто вязаные шерстяные носки. Захлопнула крышку, поднялась, охая, перекрестилась, глядя в правый угол. Не видя иконы, найдя глазами мерцающий огонёк лампадки, ещё раз перекрестилась на него и пошла из избы. Побрела на край огорода к бане, вошла в предбанник, сняла с вымученного работой тела пыльную одежду. Нырнула в тёмное нутро баньки, наощупь взяла деревянный ковш, потемневший от воды и времени. Зачерпнула из котла, вмазанного в печь, воды, пощупала её: «Ага,– проговорила, – ухты, воо, ишо хороша, не отстыла!» Начала, охаая, смывать с себя пыль. Затем обтерлась в предбаннике, оделась, натащила носки, повязалась чистым платочком. Сунула ноги в ступни, пошла в избу. Залезла на лавку, пошарила за образами, достала бутылочку с жидкостью. Вздыхая, слезла, опустилась на колени, из малого росписного сундучка достала узелок из холста, туго завязанный. Закрыла сундучок, опираясь на него, поднялась, заворчала:

– А батюшки, светы мои, инда как головушка закружилась!

За печкой нащупала мешочек с травами, открыла его, понюхала. Подняла край запоны, вложила узелок и бутылочку, завернутый край прижала к груди. Кинула на себя щепотью мелкий крест, вышла из избы, осторожно неся своё сухонькое тело. Прошла за изгородь, закинув одну руку за спину, посмотрела вдаль улицы. Тихо! Утренний жар от солнца уже побежал по деревне. Июль на дворе – народ на покосе. Повитуха покачала головой, зашептала: "Ох, успеть бы наготовить сенца до дождей! Сама две копешки накосила, но мало – коза прожорлива! – она потёрла ноющую поясницу. – Ох, ещё две пожни небольших осталось, но силов нет косить, а там травушка по пояс, – вслух сказала, махнув рукой. – Нет, не осилю, надоть этого шалопая Платошку упросить! Рази ентот бедоносец пойдёт косить за здорово живёшь? Чай, запросит на пропой! А где ноне взять? Почитай, годов пять как не ставлю бражки, а самогоночкой и не баловалась никоды в жизни! Что-то спину ломит, не иначе к дождю. Господи, что за мысли такие, помилуй мя грешную! – прошептала бабка. – Какой дожжик, кады народ докашивает травушку – надобно на цельный год сенца! Вона, за деревней уж стога стоят огромные, у хорошего хозяина любо – дорого посмотреть! – бабка продолжала ворчать, сама с собой разговаривая, – ды на Самсона – то дожжило, а уж скоро и Казанска, рожь зачнут жать. Святый боже, поди макушка лета! Вона, берёза засорила листом желтым".

Ещё раз крадучись, осмотрела пустынную улицу, забормотала, повернувшись на восток: "Батюшка восток, бывает на небе сам Исус Христос! Благослови, меня, рабу грешную, на мир Божий! К рабе Божьей Василисе!"

Покачивая головой, шепча ещё что-то себе под нос, побрела к дому Василисы. Вошла во двор, долго ворчала, глядя на беспорядок: покосившееся крыльцо, упавший забор с одной стороны, куры, бродившие по всему двору, висевшая дверь хлева на одной петле. Приставив ладошку козырьком ко лбу, посмотрела в конец огорода на завалившуюся баньку. "Ииих, где уж тут крепкому хозяйству быть, кады мужик с утрева пьяный на смерть, никогда тверёзый не быват? Вона, баня – того и гляди упадёт! Хорошо бы в ней родить. Ох, грехи наши тяжки!" – прошептала бабка.

Ступила осторожно на крылечко, толкнула всем сухоньким телом дверь, вошла в сени, полные мухоты. В полумраке руками нашарила ручку, открыла, шагнула через порог, мелконько закрестилась на красный угол, ища взглядом Василису, проговорила:

– Помогай, бог, трудиться!

Женщина в одной нижней рубахе лежала на широкой лавке, запрокинув голову. Руки её были засунуты под спину. Тихонько постанывая, спросила:

– Баушка Акулина, ты, штоль? – не услышав ответа, проговорила, – дай воды испить, всё в роте пересохло!

Бабка оглядела избу, приложила на стол узелок. Осмотрела чистенькие, выскобленные, желтеющие полы, намытые лавки и стол. Под лавками – скрученные домотканые половички, выбеленные весенней талой водой. Цветные старенькие ситцевые задергушки на окошках. На подоконниках кустилась герань. Иконостас в правом углу с лампадкой, украшенный расшитыми полотенчиками. Подлавошники с расписной и берестяной посудой, под ними – сундуки, большой и малый, на последнем – два берестяных короба с рукоделием. Возле них – резная прялка, отполированная временем. Воздух в избе был жаркий, пахло топленой печью.

– Кады ужо намыла да истопила? – спросила старуха. – Дыхнуть нечем – жарища!

Василиса, подвывая от схватки, ответила:

– Да как утречко засерело! Спину начало ломать, а поманеньку – ишо со вчера. Цельный день поясницу тянуло, да ночь не спала!