Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 9)
«Честному Кресту Господню»)
Повитуха Акулина, стоя на коленях в красном углу, молилась перед иконостасом. Её охрипший голос громко звучал в избе, заглушая жужжание мухи:
– Благодарю Тя, Господи, Боже мой, яко не отринул мя еси грешнаго, но общника мя быти святынь твоих сподобил еси.
Встала с колен, подошла к Василисе:
– Ну, милушка моя, кажись, всё обошлось по-хорошему, – перекрестила родильницу, –спаси тя Христос. Ну – ко, давай смотреть, чаво туточки у нас? – заглянула роженице в промежность. – Чуток нарушилась, ну, слава те, Господи, вышел, кровя – то остановлю.
Василиса беспокойно заозиралась:
– А чё ж дитё молчит?
Акулина развернула перематку на младенце – тельце было синюшным. Взяла приготовленную верёвочку.
– Ну-ко, мать, крест положи на себя!
Василиса дрожащей рукой перекрестилась, снова спросила:
– Молчит?
Акулина махнула на неё рукой:
– Устал сердешный, силов нет орать.
Повитуха наклонилась к ребёнку. Пуповина уже не пульсировала. Старуха взяла приготовленную верёвочку, перевязала её. Сунула руку в юбку, достала свёрточек, раскрыла, там был небольшенький ножик. Перекрестилась троекратно, приложила к пуповине три пальца и перерезала её одним движением. Тут же, взяв ребёнка, и наклонив вниз головой, начала шлёпать его по ягодицам, приговаривая:
– Ну что ты, милай, устал, сердешный? Подай голос!
Младенец густо заорал хриплым голосом. Акулина пригладила его по спинке.
– Кричи, милай, кричи, возвещай свету божьему, что народился!
Бабка заговорила молитву:
– Мать носила, Сама мать приносила, Сама и починиваю.
Все грыжи унимаю, затираю, заговариваю:
Пуповую, лобовую,
Становую, подпятную, подживотную,
Зубную, глазовую,
Во весь стан человеческий,
Тело-дерево, чрево-железо, Как младенец родился,
Так остепенился. Аминь!
После молитвы ребёнок затих. Бабка, покачивая головой, забурчала:
– Вота и мужичёк появился на свет Божий! О, Господи! А я юбку твою на девку приготовила, ан нет, сподобилась мальчонкой.
Огляделась, подошла к скамье, что возле двери стояла с коником, сдёрнула ношеную рубаху Платона. Завернула в неё младенца и трижды подняла заревевшего ребёнка к матице, приговаривая:
– Во имя Отца и Сына! Привязываю дитяти к отцу и дому. Аминь!
Понесла за ситцевую перегородку, где стояла деревянная кровать, крытая тощим розовым стареньким одеялом. Положила младенца на середину, тот продолжал чуть подвывать.
– Ну, милай, пореви чуток, сейчас возвернусь!
Повитуха подошла к родильнице, не мигая, долго смотрела на Василису. Та лежала, откинув голову, бледная, глаза закрыты, всё её лицо было пронизано красными жилками от потуг. Акулина начала месить её живот, как тесто. Тело Василисы напряглось, она замычала, из лона вывалился кусок тёмно – вишнёвого последа и свернувшаяся кровь.
– Баушка, я уж -то не умру теперь?
– Что ты, мать моя, уж родила! Вот худо было бы, ежели не разродилась! Ну всё, теперь можно обмываться и отдыхать. Опосля и ладки поделаем, золотничок тебе на место поставим, да робёнку головку, ручки да ножки поправим. Всё у вас как не у людей: нет бы баньку истопить, да в чистой баньке родить, на чистой лавке, в тепле. Ишо бы дня три попарить тебя. А свивальники – то есть? Помню, были, коды тебя пеленала после родов. Ну, ничо, завтрева свою баньку натоплю, ды как напарю тебя с робёночком! Попеленаю тебя, бабью долюшку слезами умоем, поревишь немного, травками отпою.
Василиса, прикрыв глаза, тяжело задышала, горячие слёзы обильно потекли по щекам, она завыла навзрыд. Акулина сухой дрожащей ладошкой погладила её по влажным волосам:
– Ну что ты, касатушка моя, уж пореви, пореви!
Василиса зашлась в плаче с тяжелыми вздохами. Бабка, продолжая оглаживать её, приплела мокрые волосы родильницы в косы, причитая:
– Ох, ты, долюшка бабья! И кто горемычку пожалеет? Уж матушка не пожалеет сиротиночку свою! И словечка доброго не слыхивала ты от мужа свово! И одна ты на свете белом, одна! Плачь, жалюшка моя, плачь, гони свою печаль да боль, прогоняй!
Василиса завыла еще громче. Старуха обтёрла ладонью свои сухие губы, склонила голову набок, слушая завывания родильницы. Положила ей на лоб руку:
– Ну, никши, никши! Чё, так и будешь ревить, как полоумная? Чаво рвёшь душу на части? Повыла – и ладно, а бабью долю, хоть залейся слезами, всё одно не выревишь! Моли Боженьку, что отмучилась благополушно, а теперь только отдыхай, отдыхай!
Родильница глубоко вздохнула, перестала голосить:
– Ох, так мне полегчало: как на свет народилась!
– Дык, бабьи слёзы – первейшее снадобье, душа от слёз очистилась!
– Баушка, место поди зарой!
Бабка Акулина махнула рукой:
– Уж не учи, сама знаю!
Взяла тряпицу, завернула послед, приложила на лавку, дёрнула из-под роженицы холстину, подстелила чистую. Холстина сразу обагрилась кровью. Бабка посмотрела на тёмное пятно крови, проговорила:
– Больно мальчонок здоровый! Ох, и раскормила ты его!
Василиса спокойным голосом спросила:
– Мальчонка, что ль?
– А ты, чё, девку хотела? Зачем еще одна грешница на земле, маята одна девкам, мальчонку полюбей жисть будет!
Повитуха подошла к печи, ухватом достала чугунок с горячей водой, поставила его на припечек, убрала в угол ухват. Из сеней принесла деревянный ушат. Тряпицей прихватила чугунок, вылила из него горячую воду, долила туда холодной. Задрав рукав, локтем попробовала воду. Понесла, кряхтя, ушат за занавеску, поставила его на огромный плетёный короб, подошла к хрипло покрякивающему ребёнку, раскрыла рубашку Платона на нём, оглядела:
– Ух ты, поросёнок, черновастенький, брови рисованы, глаз-то злющий, волос долгий, кудрявый – чистый мужичок!
Взяла его на руки, окунула в воду, приговаривая:
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь!
Начала обмывать младенца. Тот, не довольный, заорал. Акулина нашлёпала его легонько по ягодицам и спине:
– Уж мою не для хитрости, не для мудрости.
Смываю пречище, урочище, призорище.
Водица текуча, младенец ростуч,
Водица в землицу, младеньчику кверху!
Еще раз окунула его, положила на перематку, аккуратно ладонями начала править голову, затем пригладила ножки и ручки:
– Ой, не ори! Ужотко баню истоплю да намою, напарю, косточки разомну, намучился, бедолага!
Младенец продолжал подвывать. Бабка начала обтирать его тельце, кое-где не отмытое от крови роженицы. Троекратно мелконько перекрестив, туго обвила его повивальником. Поверх завернула в холстину и ещё в маленькое, тоненькое, стёганое лоскутное одеяло, взяв на руки, понесла Василисе:
– Ну, держи, кровинушку свою! Али на кровать пойдёшь потихоньку?