Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 10)
– Да нет, кровлю сильно, тут ужо полежу, укрой, холодно мне! Робёночка положи на кровать, нет сил нянькатся с ним!
Бабка снесла младенца за занавеску, положила на кровать, заглянула ему в личико.
– Полежи чуток один , сердешный!
Вернувшись, взяла узелок с последом, лежащим на лавке. Подошла к Василисе, долго смотрела на её бледное лицо, синюшные губы. Тёмные, кудрявые, влажные волосы прилипли ко лбу, коса свисала ужом, касаясь пола.
Повитуха пошла к двери, у порога положила узел с последом. За занавеской с огромного плетёного короба взяла старое одеяло, сшитое из разноцветных лоскутов. Подошла к родильнице, одной рукой держа одеяло, другой помяла ей живот. Сгребла мокрую подстилку, сунула под Василису сухую, накрыла её одеялом, потопала к двери. Наклоняясь за узелком с последом, схватилась за спину, сгорбатилась, вышла в сенцы, затем во двор. Взглядом искала что-то во дворе, наконец увидела лопату, черенок у которой был сломан пополам, взяв её, копнула под избой. Покачала головой, пошла с узелком в огород. Постояла возле грядок с луком, репой, махровой ботвой моркови, оглядела ровные, окученные ряды картошки. Потопталась возле большущей полосы льна. "Ух ты, лён какой любенький, цветёт богато, больно добро!"
Пройдя в конец огорода, копнула. Давно не копанная земля плохо поддавалась. Положила в лунку послед, присыпала двумя неполными лопатами, но узелок было видно. Вытащила его, пошла к баньке: там, в тени, земля влажная. Бабка легко вырыла яму, положила послед, щедро засыпала и притоптала ногой, перекрестилась: " О, Господи, прости! Уж не в положенное место схороняла".
Сурово посмотрела на чистое небо: на горизонте два облачка; трещали кузнечики, пахло клевером и пряной мятой, которую потоптала бабка. Медовый запах трав морил бабку в сон.
Поморгав, поправив платок на голове, Акулина приставила лопатку к покосившейся стене баньки, бурча при этом: "Лихоманка вас возьми: детей родют, хозяйства нет, работник никудышный, одно зелье заливает!"
Сухонькими ладошками уперлась в баньку, словно хотела поднять её, да излишне приложила силы – голова у нее закружилась, в глазах стало темно. Заохав, Акулина прикрыла их руками, постояла, пришла в себя, пробурчала: " День-то уже к вечеру клонит, чайку бы испить, заодно и Василису поподчивать!"
Облизнула сухие губы, глубоко вздохнула, уже представив ароматный дух чаепития, вошла в избу к Василисе. После яркого солнца потопталась у порога, привыкая к полумраку. Родильница лежала, прикрыв глаза, тело её было вытянуто во всю длину, одна рука лежала поверх одеяла, бледная кисть была с синюшными ногтями. Бабка Акулина потрогала холодные пальцы Василисы, коснулась холодного влажного её лба, откинула край одеяла, оголяя бедра:
– Мать моя, подними жопень!
Дернула холстину, тёмную от крови, подсунула сухую. Раздался тихий голос Василисы:
– Кажись, помираю я!
– Что ты Господа Бога гневишь?
– Тела своего не чую, холодом вся покрылась!
– Счас, милушка, самовар согрею, чайку попьём, завтра баньку свою натоплю с утра пораньше да напарю тебя с младенчиком, вот душенька твоя и отогреется!
Младенец тихонько закряхтел, затем загудел басовито за перегородкой. Акулина пошла за занавеску, взяла ребёнка, поднесла матери.
–Ну-ко, глянь, кого родимши! Али антиресу нет?
Повитуха полёгала ребенка на руках.
– Ух ты, тяжеленький, как трехмесячный поросёнок! Глаза открой, матерь. Даа… Радости мало, кады жисть чижолая!
Старуха поморгала бесцветными глазами, насупилась и недовольным голосом сказала:
– Васка, ты меня и себя во грех не вводи: детё не виновно! Это Божий промысел, вот и благодари его за дар такой! Прими его, как надобно матери! Что ты, как мертвая, сердца у тебя что ли нет! Вона зверьё и то от детёныша не отказывается, а ты ведь баба разумная, сколь его под сердцем выносила. А таперича, что ж, уморить его? Тут я тебе не помощница, не бери греха на душу, прими дитя! К груди мальца надоть положить, тебе легче станет.
Василиса не шевельнулась, прошептала:
– Чой прикладывать – молоко ищо не подошло!
Бабка Акулина подошла к ней, наклонилась, чтоб положить младенца рядом. Родильница закрыла глаза, отвернула голову в сторону от повитухи.
– Васка!– крикнула бабка.– Желание имей, чтоб принять дитя своё! Что уж квёла така? Ды, положу рядом, чтоб знал, что матерь с ним. Пусть отойдёт от родов, чай, ему несладко, силов – то сколь надобно, чтоб на свет белый выйти! Страдал, невинная душа! А тамотко и молозиво подойдёт, первишны капли само пользительны!
Василиса протянула руки, бабка, наклонившись, положила ребёнка рядом. Женщина прижала к себе младенца, посмотрела на него сквозь пелену, как в тумане, увидела личико красненькое, тёмные кудрявые волосики.
– Жалкий мой, – прошептала Василиса, слабыми пальцами потянула тесёмки на рубахе, подвинула личико ребёнка к груди. Он, хмуря бровки, почувствовав материнское тепло, от удовольствия закряхтел, шумно дыша носиком. Василиса слабо улыбнулась, перевела взгляд голубых глаз, полных слёз, на Акулину, прошептала:
– Глянь – ко, баушка,только родимшись, а уж глазёнки таращит на меня. Ах, душа моя безгрешна!
Дверь в избу отворилась, ввалился Платон:
– Эй, жона, чё развалилась, жрать охота, хлёбово хоть сварганила бы, али снова картохами мучить будешь, а, дурища?
В руках у него была толстенная крученая верёвка. Крупные глаза неподвижны, только кудлатая голова поворачивалась из стороны в сторону. Подошёл неровными шагами к скамье, замахнулся сложенной вчетверо верёвкой.
Бабка лихо вставила своё сухонькое тело между скамьёй и Платоном:
– Что ты, что ты, ошалел? Окстись, чумовой! Жона вся измаялась родами, мальчонку тебе принесла, не ори тута! А ну, сам себе хлёбово вари, слаба она ищо!
Платон, округлив пьяные глаза, смотрел на Василису:
– Что – то мне непонятно, – пробормотал он. Злость ушла с его лица, он опустил руку с верёвкой, пьяненько заслезился, запричитал:
– Как это, как это? Сынок, что ли, есть таперь, и живёхонёк? Так это надоть, это… так я завсегда готов, ну-ка, погодьте, подайте – ка мальца в руки!
Акулина взяла ребенка, подала.
– Держи, да не урони, спаси тя Христос!
– Да нежто я погубитель, понимаю – махонький он! Глянь – ко, глазками смотрит, ух ты, щёки – то какие, как у барчонка, ух ты, щегол!
Затряс над младенцем кудлатой бородой в хлебных крошках и рыбьей чешуе.
Нетрезво качаясь, пошёл из избы, вслед Акулина крикнула:
– Куды понёс робёнка, лихоманец? Мотри, зашибёшь али уронишь!
Выйдя из избы в сени, Платон ногой пихнул дверь, вывалился на крыльцо, заорал:
– Мужики! Смотри, чаво я несу вам!
От его крика ребёнок огласил улицу оревом. Пьяные Ивашка и Федьша очумело глядели на Платона с ребёнком, замахали на него руками.
– Ты что, оголтелый, где робёнка – то взял? Поди, отдай мамке – то!
– Энто мой робёнок!
Как твой?
Василиса сёдни родила!
– Вона как! – удивлённо прошептал Ивашка.
Федьша сунул свою корявую рожу к личику младенца.
– Ну – кось, убери своё свино рыло немыто, маленький он ишо! -заорал Платон.
– Да чё, енто, рази не знаю, почитай у самого шестеро.
– Мужики, – сказал Платон, – это дело надо гулять!
– Гулять – дело нехитрое! Где ж его, гулянье, взять? – стукнув ребром ладони по горлу, сказал Ивашка.
– Фу, весь упрел с мальчонкой! Что он так орёт?
Федьша заржал, обнажая гнильё зубов:
– Так, ить, титьку надо! У тебя, Платошка, титька есть?– продолжал ржать Федьша. –Неси его мамке, вот он и угомонится! Он от твоего угару задохнется! Ха – ха – ха!
– Ты, кикимора речна, замолкни, а то как врежу в одно место – другое само отвалится!
– Ты здоров махать кулачищами, я супротив тебя изморыш! Молотом силищу намахал, хотя скока годов ужо не машешь! Антирес у меня к тебе: с каких это хлебов Василису угораздило мальчонку тебе народить?
Платон совсем разозлился, тряся на руках орущего ребёнка, начал пинками гнать мужиков со двора.
Вступилась бабка Акулина, которая вышла во двор:
– Хватит горлопанить, вона, снеси робёнка матери! Помоги мне самовар поставить, хоть чайку попить! С утра намаялись, не пивши, не евши, ааа… – махнула рукой на Платона бабка, пробубнила, – сама налажу.
Ушла в избу, притащила самовар, начала разжигать. Вкусно запахло дымком, тихим сопеньем наполнился двор. Ребёнок перестал плакать. Платон, прищурив глаза, долго смотрел на личико младенца. Лицо мужика стало ясным и трезвым. С трудом выдавил из себя стыдливо: