Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 12)
Бабка остановилась, повернулась в сторону колодца, ответила:
– Слава тебе, Господи, разродилась мальчонкой!
– Ну передай – завтрева попроведаем.
Акулина махнула на неё рукой:
– Успеешь ишо!
Подойдя к своей избёнке, увидела сидящую на крыльце Хиврю, девку – дуранюшку двадцати лет отроду. Домотканый сарафан был замаслен, под ним из небелённого льна рубаха, девичья повязка на голове, потерявшая цвет от долгого ношения. Повитуха окликнула девушку:
– Сидишь, девонька! Ну, сиди, сиди, милушка!
Хивря в ответ скислила лицо. Акулина напрямик прошла к баньке, стащила косу, которая остриём лежала на крыше. Пошла вглубь огорода, секанула по крапиве, подхватила охапку запоной, вернулась к баньке, пристроила косу на крышу, направилась к избе. Развела костерок, поставила треногу, принесла с баньки котелок с водой, приладила его над огнём. Обернувшись к крылечку, крикнула:
– Эко, девка, поди – ка сюда!
Та даже не шевельнулась. Бабка подошла поближе:
– Ну-ко, побеги на край деревни к Ивашке!
Глупое лицо Хиври наморщилось, словно она собиралась зареветь. Акулина строго посмотрела на неё, сказала:
– Дурья башка, да не собираюсь ругать тебя! Ты поди к Ивашке, там должон быть дядька Платон, да обскажи ему, чтоб он скорой ногой ко мне бы шёл. Ну, пошто стоишь, али не разумела, отвечай, дурья башка!
Хивря заулыбалась, затёрла сопливый нос рукавом, сдёрнула с головы красный платок с прожжёнными дырками. Покачавшись из стороны в сторону, залопотала:
– Платона дядьку звать до баушки.
Аааа, дурья башка, поняла, так беги! Я – то ждать тебя буду, пирога с капустой подам.
Хивря дунула со двора, метнулся за ней следом сарафан, открывая чёрные пятки. Блеснув золотом толстой косы, скрылась в проулке. Акулина долго смотрела ей вслед:
– Боженька милостливый, где ж ты был? Какими делами ты был занят, как не убёрег эту красу писану? Матерь Божья, вразуми дитё неразумное, спаси и сохрани её от злого людского умысла!
Бормоча, вошла в сарайку, наклонившись к старенькой кадушке, выбрала поострее серп. Вышла, глянула на край закрасневшегося неба, побрела через огород к речке. На небольшом пригорке остановилась, вздохнула тощей грудью:
– Благодать – то какая – век бы тут стояла!
Упавший в речку закат красил её тяжёлым шёлком красноты. Бабы на новых жёлтеньких бревнах полоскали бельё в пурпуре воды, светлые головы ребятишек колыхались на поверхности реки, словно ромашки. Речка вздрагивала всякий раз всем телом и покрывалась мелкой рябью от резких визгов детей. Бабы звонко шлёпали бельё, голосили песню:
– Я по поженке пошла,
Ягодиночку нашла.
Ягодинка, ах, ягодинка,
Ягодиночка моя!
Акулина аккуратно серпом срезала хвоща, ещё сорвала травы пастушьей сумки, нащипала цветущих головок клевера, нарвала белявых цветов тысячелистника. Приложив собранное в подвёрнутую запону, пошла от реки в горку к зарослям калины. Обратилась к калине:
– Дозволь, матушка, коры чуток твоей отщипнуть!
Срезала аккуратно серпом. Затем за бархатным молодым ельничком ступила на поляну.
Она была наполнена разноцветьем лета.
– Ишь ты, ровно ангельская душа тута живёт, – прошептала бабка.
Нашла глазами ярко – желтый зверобой, не серпом, а бережно начала срывать цветы.
Оборвав, низко поклонилась поляне:
– Благодарствую тебя, жива душа, эко красота – чисто рай! Иииих, совсем памяти нет, козу – то надоть с выпасу гнать домой.
Свернула за молоденькие сосенки. Коза, увидев свою хозяйку, заблеяла и дернулась на верёвке. Старуха зашумела на неё:
– Ты что, Милка, одичала? Задушишь себя, сколь заполошна!
Подошла к козе. Та с разбега башкой ткнулась в хозяйку. Бабка охнула, уронила травы, кряхтя наклонилась, стала подбирать, ругаясь на козу:
– О, сколь дурна! Ты пошто меня бодашь? Не принесла я те хлебушка. Айда, подою и подам кусочек!
Акулина сняла верёвку с шеи козы, оттолкнула её:
– Беги, шалая, домой!
Вскидывая головой, коза понеслась к бабкиному двору. Старуха вернулась к избе, вода в котелке над костром кипела белым ключом. Акулина заворчала:
– Ох, совсем остарела голова-то моя садовая! Ничё не помнит, совсем забыла про воду!
Подошла к крыльцу, выложила на него травы. Вернулась к костру, запоной зацепила котелок, поставила его возле трав. Присела рядом, начала прикладывать травы в парящую воду, при этом шепча: "Пресвятая Богородица! Всесильным заступлением твоим помоги мне умолить сына твоего, Бога моего, об исцеление рабы Божьей Василисы! Все святые и Ангелы, Господи, молите Бога о больной рабе её Василисе. Аминь!"
Закончив прикладывать травы и сдёрнув тряпицу с перильцев, обвернула котелок. Коза, мечась по двору, запрыгнула на стол. Бабка, подняв хворостину, с хитрым лицом подкралась к ней, стёганула её по спине.
– Шуть, чтоб тебя разорвало! Стой, треклятая, сейчас подою!
Проковыляла к поломанной загородке, сняла с частокола чистую небольшую макитру, присела на закорки, позвала козу:
– Милка, подь сюды, ослобожу тя!
Коза подбежала к бабке, тряся хвостиком. Акулина ловко её подоила, охая, поднялась, наклонившись, взяла макитру. Милка, встав на задние ноги, ловко проскакала, со всего маху боднула бабку. Акулина упала с макитрой, обливаясь молоком. Старуха перевернулась на бок, корячась и ругаясь, встала.
– Царица небесна, ты поглянь, убила меня напрочь! Чтоб тя волки сожрали, нисколь по тебе и слезинки не сроню!
Коза, подергивая спиной от мух, презрительно посмотрела округлыми глазами на хозяйку, пошла к кучке завядшей травы, начала сосредоточенно жевать.
Бабка продолжала ругать её:
– Вот сучье вымя твоё! Скажу я Фёдору, пущай тя по морозу на мясо изведёт али продам, вон, Марфе. Ты у неё завсегда голодна будешь, уж не подаст она те сухарика!
Взяла котелок с травами, пошла в избу, поставила его на припечек, сверху накрыла ещё старенькой душегрейкой. Шагнула в красный угол, подслеповато вглядываясь в тёмные лики икон. Долго крестилась, размашисто. Затем стащила с себя мокрую юбку, бросила на пол, пошарила за сундуком, достала склянку с жидкостью, задрала рубаху, стала натирать старательно поясницу, кряхтя и охая. Из-под крышки сундука дёрнула старенькую шаль, обмотала спину.
– Ох, – ворчала она, – ох, и донимает спинушка! Тута ещё шалая меня свалила! -приселана сундук, глаза начали слипаться. – Весь день нонешний маята, уморил он меня. Кабы полчаса подремать – так бы как и на свет народилась! А чё, и подремлю, покуда травки парятся. А там, – зевая при этом, – чай, и Платон подойдёт. Пойдём травками нашу милушку поить, на ночку останусь с ней.
Уговаривая себя так, старуха дёрнула с гвоздя серый латаный зипун, бросила на сундук. Повалилась на бочок, зевая. Попыталась, ослабевшая, крестить рот, но так и не донесла пальцы к нему, уронила руку, тоненько засопела носом.
Летний рассвет распластался над деревней. Солнце ловко колёсиком жара вкатилось на голубеющий небосвод, с удовольствием бегая лучами по траве, суша росу. Маньша вышла из избы, завязывая на ходу запону. Похромала по тропинке к бане, при этом громко ругалась: "Сейчас задам свому мужику, неча здеся привечать пьяниц! Ишь чё удумал – так и баньку спалят мне! "
– Фома! А, Фома! – стала стучать и орать в двери баньки Маньша, жена Фомы, бабёнка вздорная, кривая на левый глаз. На первом году замужества бегала в лес по грибы, испугавшись неведомого лесного шума, кинулась в сторону, ткнулась в ветку глазом. С тех пор, лишившись глаза, стала характером скверная. Фома, мужик пришлый, двадцать годов назад бил орехи в Кедрачах, так и остался в деревне. Глянулся он молодице Маньше, но отец не давал согласие на её замужество:
– Пошто примака в дом приводить? Вона, полная деревня парней!
Её родители не хотели пришлого в семье. Маньша, забалованная родителями, настояла на своём: в масленичные дни обвенчались с Фомой, сыграли свадьбу. Братья завели семьи, построили себе избы, отделившись от опеки отца. Маньша с Фомой остались жить с родителями. Отец долго болел, помер, но успел попестовать двух внуков и внучку. Мать уж который год как ослепла, редко выходила из избы.
Первым в баньке очухался Фома.
– Эй, робяты! – окликнул он Платона и Ивашку, – давайте – ка мотайте, покель Маня не шибко злая!
Маньша, как корова, дудела под дверью:
– Счас порубаю двери колуном, вона пошли из баньки, Фомка! Солнце, вона, уж загривок печет – пора на покос!
Из избы вышли два рослых парня.
– Мамка, мы пошли на пожню, пущай отец догоняет – сёдни на ближней косим, не серчай сильно на него.
Маня вслед крикнула: