Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 14)
Досадуя на себя, она продолжала трещать, как сорока:
– Вота, травки напарила, сейчас напою её, апосля баньку свою истоплю, ды как напарю мамку нашу с робёнком! Благодать будет!
– Ну, иди,– кивнул головой Платон и пошёл к своей избе.
Бабка суетливо засеменила ногами возле него, забегая наперёд и заглядывая ему в глаза. «Ох, что-то взгляд тяжелый», – теряясь в догадках, щепотью кинула на себя крест, в её душе поселился страх. Ругая себя, что уснула мертвецким сном, не дождалась Платона, к роженице не сходила. «Авось, Господь милостлив!» – прошептала бабка.
Подошли к избе. Платон взошёл на крыльцо, толкнул дверь, но сам не вошёл. Акулина сухой тенью сквозонула в сенцы. Там, на лавке, поставила укутанный настой, сердце почуяло неладное. В полумраке нащупала рукой дверь, открыла, ступила через порог, ноздри учуяли приторный запах духоты. Всплеснув руками, старуха иссохшими ладонями закрыла лицо, стояла, не шолохнувшись, обдумывая случившееся. Отняла руки от лица, мелкими шажками приблизилась к Василисе, заглянула и отшатнулась: лицо покойницы было наполнено горечью смерти. Подошла к иконам, встала на колени, широким крестом осенила себя троекратно, низко склоняя голову, громко зачастила:
– Пресвятая троица! Помилуй нас!
Господи, очисти грехи наши!
Владыче, прости беззакония наши! Святый, посети и исцели немощи наши Имени твоего ради!
Ещё раз положила несколько крестов на себя, кряхтя, поднялась.
Уже с суровым лицом подошла к покойнице, осмотрела всю её. Осторожно наклонилась над умершей, бережно взяла ребёнка, который сонно посасывал её грудь. Он с громким чмоком оторвался от неё. Акулина, отнесла младенца за занавеску, положила дитя на кровать, приговаривая: «Чу, чу, чу! Ужотко полежи, апосля перематки сменю на сухи",– прикрыла его полушалком стареньким.
Вернулась к Василисе, взяла за плечи, положила с бока на спину, шепча:
– Холодна, померла не сейчас, кабыть ночью.
Сложила кисти рук с посиневшими ногтями на груди, С пола подняла лоскутное одеяло, накрыла покойницу с головой. Упала на колени и заголосила:
– Прости мя, грешную, не уберегла я тебя, милушка моя! Прости бабку старую, уснула я,лебёдушка ты моя! Не учуяла я беды твоей! – бесцветные глаза старухи окропились слезами.– Горюнюшка ты моя, не порадовалась жизни, недолгий век твой был! Отмучилась душенька твоя, а моя в мученьях таперича будет! Ох ты, моя жалечка, что же ты наделала, зачем простилась с белым светом! Прости, Отец небесный, меня за грехи тяжкие, – не переставала голосить повитуха, – да на кого ты оставила сыночка свово? Да нежто сердечко твое не бьется? Открой глазоньки свои да глянь на свою сиротинушку! Как ангелочек твой без мамушки расти то будет? – Резко оборвала причитанья, сложив губы трубочкой, выдохнула воздух. Поднялась с трудом, держась за спину, проговорила, – На всё воля божья и без его ведома волос с головы не упадёт, – поддакнула, – да, да!
Взяла с сундука старенький платок, навесила его на маленькое зеркало в резной оправе, косо висевшее на стене. Подошла к двери, распахнула её, крикнула:
– Платон! Подь сюды!
Тот вошёл в избу. Акулина твёрдым взглядом обмерила его, сказала властно:
– Прибрал Господь Василису за грехи её тяжкие! Нам надобно о теле покойницы позаботиться, а уж о душе Господь Бог подумает! Пойду, покличу Бабаню, Марфу рябую и ишо Матрёну: без них никак – обмывать будем да обряжать!
Платон прохрипел:
– Эххх! – растёр ладонью с силой лоб.– Что ж не усмотрела? – спросил он сорвавшимся голосом Акулину, сел на лавку, низко наклонил голову, начал мять ее дрожащими пальцами. Из горла вырвался такой натужный вой, что бабка вздрогнула всем телом.
– О, господь с тобой! – прошептала она, перекрестив Платона.– Что зверьём воешь?
– Раньше бы выл, кода жива была!
Тот соскочил с лавки, сжал кулаки, близко подошёл к Акулине, выдохнул в неё:
– Чтоб тя паралик разбил, лешачиха! Такую жонку сгубила!
Потряс над головой бабки кулачищами и вышел в распахнутую дверь. Повитуха постояла ещё немного с зажмуренными глазами, открыла их с обидой, прошептала:
– Ты поглянь-ко – лешачихой обругал! Уж последний пропойца на деревне и тот наровит обругать, – зашмыгала носом и пошла из избы. Поставила ногу на порожек, сказала,– ты подумай, кто станет колотить домовину, – и уже больше для себя пробурчала, – вота, как мой то помер, так и добру домовину сколотить на деревне, ииих, некому теперь.
Сгорбившись, сложив руки за спиной, пошла по улице, подошла к избёнке с резными наличниками.
На колченогой трухлявой лавочке сидели старухи в тёмных платочках, вязали берёзовые веники. Одна из них спросила:
– Ну, чаво, Акулька, плетёшься еле-еле? Веников тебе навязать, али сама поскачешь в березнячок? Девки Ляксандры уж по чернику бегали, три зобеньки приташыли!
Повитуха махнула на неё рукой:
– Ой, бабы, не до веников мне! Прибрал Господь нашу грешницу Васку!
Марфа всплеснула руками:
– А, батюшки, светы мои! Господи, это ж в каку немилость она пала перед отцом небесным?
Бабаня закрыла лицо руками, приговаривая:
– И чё же это деется на белом свете?
Старухи начали креститься. Матрёна, насупив брови, недовольно сказала:
Слыхивала я, возле колодца бабы говорили про Василиску, что, де, мол, в родах мается.
– А ты чё ж не сподмогла, робёнок – то в утробе, небось, остался?
Акулина положила широкий крест на себя:
– Типун те на язык! Родила она уж – солнышко за серёдкой неба было! Ух, крупнай младеньчик, нарушил он ей нутро, вота кровями изошла!
Марфа встала с лавки, отряхивая фартук, зло махнула на Акулину рукой:
– Ты, Акулька, совсем ополоумела: самой – то пора на погост, уж мохом вся башка обросла, ничё не сображашь! А ты всё по молодкам бегаешь, небось, сундук набила за всю жисть подарками! Одних шалей, вота, я у тя десяток штук насчитала!
Повитуха плюнула в её сторону:
– Да чтоб на тя лихоманка напала за такие слова! Это кто же меня одаривал так богато? Вона, две шалки лежат, уж третья ношена, – старуха засопела носом.
Бабаня покачала головой:
– Ежели правду говорить – ты уж по деревне не одну молодайку уморила!
Старухи начали шуметь, незлобно переругиваться. Матрёна встала с лавки, поправила платок:
– Закудахтали старые квочки: а надо быть да кабыть! Не квохчите! Все мы: "Чужу беду руками разведу!" – а токмо своей ума не дать! А ты, что, совсем ополоумела? Пошто за фершалом не послала, он туточки в трех верстах был цельный месяц, в Ельцовке? Сама мне сказывала, что староста свою бабу возил к нему с почечуем.
Повитуха закачала головой:
– Ох и умна ты больно! Ежели б знал, где упал, то соломы подослал! Кто знает наперёд? Токо Господь ведает, кому сколь причитается, и скоко отмеряно годков на этом свете. Чё ж, она не первая! Сколь, вона, баб рожает?Уж и укорили: уморила! Особливо тебе, Матрена, грех говорить: а твоей младшенькой кто сподмог? Уж годов десять как лежала бы в сырой землице! Я – то ей и сподмогла! Подумай токо – мертвые двойни! А как изымать? Насилу выходила, трое суток не отходила от дочушки твоей!
Матрена закивала головой:
– Истинная правда! Мы уж по сей день молимся о твоём здоровье, это я тебе безо всякой хитрости говорю!
Матрёна сложила в кучу веники.
– Поди, Бабаня, снеси веники в амбар да привесь – пусь сохнут. Ох, мухоморши, пошто виноватых искать, да понапраслину разводить? Айдате обмывать да обряжать новопреставленную Василису!
Старухи побрели по дороге, останавливаясь и шумно споря. Акулина спросила:
– Погодь, бабы! А какой седни день? А, батюшки! Кабы Кузьмы да Демьяна – дык, седни грыжи заговаривают! Надо бы сбродить тебе, Бабаня, до Катеринки: девка её мается, грыжу наревила!
Бабаня отмахнулась:
– К вечеру, можа, схожу!
Глава 3
Господи, Исусе Христе, Боже наш!
Ты – сирых хранитель, скорбящих прибежище и плачущих утешитель....
(Молитва об усопшей матери)
Матрена, Бабаня, Марфа и Акулина вошли в избу, перекрестились на красный угол. Подошли к покойнице, повитуха осторожно стащила с неё одеяло. Бабки завыли в голос, особенно Бабаня, известная плакальщица на всю деревню. Заголосила, запричитала тоненьким голоском:
– Ах ты, ладушка наша, да на кого ты кровинушку оставила, ох, да будет он таперичасызмальства сиротинушкой, да в чужих мамках одна маята! Злая мачеха не приголубит соколика. Открой глазоньки, посмотри на белый свет, на солнышко ясно да белыми ручками возьми робёночка свово, и кто его попестует! Вставай, ягодка наша, муж твой убивается по тебе, нежто ты не слышишь!
– Ну цыть, чё завыла, надо обмыть, обрядить, а уж потом и поголосим, попричитаем, – перебила Акулина.