Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 16)
– Я вот вам что скажу: вся жисть её на глазах у Боженьки прошла, жонка она ладная была, денно и ношно в работе да в нужде. Кто её видел в нарядках? Только в храме постоит, сердешная, в чистой одежонке. Пущай в последний путь нарядна будет! Годов ей всего ничего, почитай, и до двадцати не дожила!
Старухи заподдакивали:
– Чё уж, обувай!
Марфа, кряхтя, стала впихивать ноги покойницы в ботинки:
– Ой, бабы, тесно идут, пойду к себе, принесу новы поршни.
Акулина подошла к ней:
– Ты совсем одичала: кто босу ногу пихат в обувку? Матрён, подай чулки, я в сундуке видела тонюсенькие, видно, матушка ейная ишо вязала.
Матрёна с кряхтеньем нарыла в сундуке чулки, подала. Бабы натащили чулки, чуть выше колен подвязали верёвочками. Потом натянули обувку, Марфа, прищуриваясь, оглядела:
– Ох, больно любенько! Вставай, милушка, поглядись на себя! Господи, Отец небесный, ты пошто нас, старух, не забирашь к себе? Чем она прогневала тебя: ей бы жить да жить!
Акулина сердито махнула на неё рукой:
– Не голоси, тя Боженька не спросил! – одернула на покойнице все юбки.
Бабки сложили и связали кисти рук льняной верёвочкой, ноги тоже обвязали, покрыли умершую куском белёного льна. Прижгли ладан, окурили им покойницу и избу, в изголовье, в ногах и по бокам зажгли четыре большие свечи. Вложили в руки образ Спасителя и крест, отошли в сторонку, посмотрели на свою работу, перекрестились и низко в ноги поклонились покойнице:
– А что ж, за батюшкой послали?– спросила Марфа.
Акулина ответила:
– Ужотко староста послал за батюшкой. Платошке всё трын – трава: ему и горя нет! Стыдобища на всю деревню: в избе жена покойница, дитё чужие бабы пестуют, а он себе гуляет, горло заливает! Ну читай, Марфуша, заупокойную!
Марфа была сиротой и выросла в монастыре, там её выучили читать и писать, умела ловко шить и кроить. Годов в четырнадцать матушка игуменья послала её к пасечнику, она глянулась его сыну Ивану. Заартачилась Марфа, не приняла постриг, сбежала и окрутилась с Ванькой, только недолгое её замужнее счастье было! Забрёл на пасеку медведь, ну и заломал её мужа. Вот и доживает свой век со свёкром на пасеке.
Марфа достала из холщёвого мешочка псалтырь, положила на себя крест и тихим приятным голосом начала читать:
– Помяни, Господи Боже наш,
в вере и надежде живота вечнага
новопреставленной рабы Твоей Василисы…
Бабаня широко распахнула двери, вышла на крылечко, пригласила небольшую кучку народа, всё больше бабки, старики да ребятишки:
– Ну, подите к покойнице, поклонитесь в ножки ей, нашей ладушке, отмучилась сердешна… Ох-хо-хо, коротюсенький бабий век!
Народ окружил домовину с покойницей, кое-кто крестился и шептал молитву, некоторые старухи начали завывать. Ребятишки, толкая друг друга, лезли вперёд от любопытства. В избу вошла, мелко крестясь на красный угол, одноглазая Маньша, подошла к усопшей.
– Господииии, Василиса, чё уж тыыыы так управилась раненько, вот и робёночка оставила на этом свееетеее, горе-то какое, открой глазоньки, поглянь на свет белый! – зарыдала в голос.
Вслед за ней завыли бабы и старухи. Перестав причитать, Маньша спросила:
– А домовину кто делат?
Акулина пожала плечами:
– Так она жона мужняя, так должон думать он, а ево не видно давненько, – рассуждала бабка.
Маньша поклонилсь покойнице, вышла из избы. Но через некоторое время снова вошла и зашептала на ухо Акулине:
– Какая домовина: Платон с Никишкой пьяные в лыск к речке бредут, песни горланят!
Акулина оторопело посмотрела на Маньшу, вдвоём выскочили из избы, побежали по улице вниз к реке. Ещё издалека увидев спины мужиков, закричали в два голоса:
– Эй, лихоманка вас возьми! Чтоб вас лешак забрал! Стой, Платошка, ончутка! – кричала Маньша.
Мужики повернулись, продолжая махать руками, нетвёрдо стоя на ногах, орали песню:
– Я на ярманке бывал,
сладку водочку вкушал,
пряник Мане покупал…
Задыхаясь, Акулина подбежала к Платону, застучала в его грудь сухонькими кулачками:
– Что ж ты, нехристь, что ли? Жона твоя покойница, а ты глаза пошто залил, песни орешь? Ужо надобно усопшую в домовину приложить, а ты гуляшь – грех это большой!
– А нетути, – сказал Платон, – иде взять?
– Нешто мы не понимаем, – пьяно качаясь, сказал Никишка, – чичас сплаваем, пойдём к старосте, будем просить помощи.
– А ну-ка, заворачивай, Платон! – теребя его за рукав, просила бабка Акулина, – иди домой, не срамись на всю деревню!
Платон плюнул наземь, оттолкнул в сторону Никишку – тот упал в траву. Пытался встать и снова падал, бормотал:
– Подай-ка руку, сам-то не встану!
Но снова завалился набок, утихомирился.
Так и пошли, держа Платона за рукава с двух сторон, Акулина и Маньша. Он то и дело встряхивал плечами, чтоб бабы отцепились от него. Дойдя до своей избы, Платон отпихнул бабку и Маньшу, упёрся лбом в стенку дома, заскрежетал зубами, затем сел на чурбак, опустил голову, заёрзал плечами.
– Не срамись,– тихо сказала Акулина,– жара вона какая стоит, пухнуть начнёт Василиса, дух тяжёлый пойдёт от неё, хоронить бы надо, не вылежит трёх дён!
Бабка не дождалась ответа, тяжело вздыхая, ушла. Деревенский люд начал выходить из избы от покойницы, разбредаться по домам. Платон всё так же сидел на чурбаке, не смея войти в избу. На крыльцо вышла Марфа, которая читала заупокойную, подошла, склонив голову набок, посмотрела на Платона, поправила платок, проговорила тихо:
– Ужо и я пойду, устала, да и глаза болят, отдохну маненько и приду. А ты позаботься о ней, да и о живой душе-то не забывай: без матери младеньчик остался, считай, сирота уж наполовину! Народ ведь не на празднике, всё дела, роботы, завсегда рук в хозяйстве не хватает, один ты по деревне бродишь, как неприкаянный. Могилку-то копали?
– Да, копали, просил я.
– Кто копал?
– Никишка, Федьша.
– Ужо они накопают!
Вернулась бабка Акулина, спросила:
– Ну что, паря, сидишь сиднем?
– Да что ещё и ты душу терзаешь!
– А душа, что ль, есть у тебя?
– У самого голова от дум трещит.
– Трещит твоя башка с перепоя!
– И душа моя на месте, и голова трещит не с перепоя, от дум трещит! Стыдно к старосте идти: Пантелеймон, надысь, сильно ругался, грозил выгнать из деревни? Что ему моя жизнь: поперек горла? Хлебушка у него не прошу!
– А ужо в ноги поклонишься: лошадёнку надо просить, далече до кладбища! На руках домовину-то не донести. Али к Саватею поди, чай, не откажет, ды Фёдор кузнец тоже свезёт. Горлин Петя завсегда поможет: у него жеребец славный, кобыла у него, вота, ожеребилась недавно.
Платон потёр лоб, пробурчал:
– Ещё и домовины нет, а ты уж за лошадь все уши прожужжала!
– Ох грехи наши тяжкие! – Акулина сухонькими ладошками потерла поясницу. – Ох спина, спинушка!
Поставила козырьком иссохшую руку ко лбу, долго смотрела на горизонт, где тёмный сосновый бор чертил неровными краями небо. Чистенькие барашки облаков замерли, зацепившись за верхушки сосен.
– Не иначе к дождю, однако, дождь будет. Я вот что думаю, Платошка: сколько годов ещё Боженька мне отмерил – неизвестно! – пожевала тонкие блеклые губы, обтёрла ладошкой рот и, словно боясь передумать, потащила Платона за рукав.– Айда ко мне во двор, пойдём, пойдём!