Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 17)
Он тяжело поднялся, пьяный угар уходил, наступала похмельная маята, ноги ступали тяжёло, квело побрел за Акулиной. Вошли к ней во двор, бабка распахнула дверь сарайчика, вошла в него, заорала:
– Кыш, кыш, кышшь, места вам мало!
Две пестрые курицы выскочили из сарая, кудахча под ноги Платона, и, взмахивая крыльями, побежали в разные стороны.
– Вот, Платоша, домовина моя! Ещё Петруша жив был – упросила сделать мне, уж сильно осердился, ну, конечно, посерчал да посерчал, но сделал. Золотые рученьки были у него, Царствие ему небесное!
Перекрестилась и утёрла передником сухие глаза:
– Любила я Василисушку: добрая жёнушка была! Тебя, бедоносца, не жалко, о её душе скорблю.
Содрала старые домотканые половички, которые укрывали домовину. Та слегка пожелтела, но еще пахла сосной.
Платон растерялся, не знал, что делать: то ли благодарить старуху, то ли уйти.
Нарушив тишину, бабка Акулина продолжала говорить:
– Можа, поживу ещё годка три али поболя,– при этом хитро улыбнулась линялыми голубыми подслеповатыми глазками, сама себе ответила, разводя руки в стороны,– а и пожила бы! Ещё налажу себе-то жильё небесное! Без домовины не зароют – бери, неси и не держи чёрных мыслей, надо по-божьи поступать!
Платон отстранил бабку, поднял крышку, поставил её стоймя возле стены, затем взвалил нижнюю часть себе на спину, понёс из сарайчика. Во дворе потоптался, прислонил домовину к стене сарайчика, прохрипел:
– Погодь, надо покурить это дело.
– Ну-ну, покури, родимый, а я в избу пойду.
Петух, снова увидев чужака, ловко дёрнул головой, свалив ярко-красный гребень на другую сторону, вытанцовывая и приплясывая, распушив перья на шее, с подскоком пошёл на него. Платон его шуганул: «Кыш, треклятый!» Но петух не унимался: хлопая крыльями, подлетая почти ему до груди, пытался клюнуть того.
– Ды что за тварь такая! – обозлился Платон ,схватил с лавки небольшой треснутый горшок, кинул в петуха, ловко попал в него, тот распластался, хлопая крыльями, истошно крича. Затем вскочил и, хромая, побежал, взлетел на перила крыльца, срываясь на хрип, закукарекал.
Платон потёр рукой вспотевший затылок, вышел из двора Акулины и направился к избёнке вдовца деда Савватея. Толкнул тяжёлые двери, наклоняясь, вошёл. В избе никого не было, муха, сонно жужжа, билась в оконце. Вышел на крыльцо и направился по тропинке в конец большого огорода: там стоял новый рубленый дом, сверкая желтыми брёвнами новоселья. В нём проживал Кондрат, старший сын Савватея, с тремя детишками и женой. Из избы выскочила пышногрудая молодуха:
– Ой, доброго дню, дядька Платон!
– И тебе доброго здоровьечка! Я-то к Савватею заходил, но нет его.
– А где ж ему быть, как не на реке, раненько убёг, всё с бреднем шастает, – тараторила молодуха. Сделала горестное лицо, расплакалась, перекрестилась, – Бог прибрал Василису, отмучилась сердешная! Господи, ещё жить да жить, а робёночка ростить надо, я прибегу, подмогну, если что!
Платон покивал головой, в ворота, которые были с угла нового дома, постучали. Молодуха кинулась открывать, во двор въехала подвода с огромным стогом сена, на самой верхотуре сидели счастливых два парнишки и девка в красном сарафане. Кондрат, поведший под уздцы мерина, похлопал коня по морде, приговаривая:
– Погодь, не балуй! Степка, распрягай да водички неси коню, угорел он, поди!
Ловко поймал детей, соскользнувших с воза к нему в руки. Подошёл к Платону, поздоровались:
– Да, ужо знаю печаль твою: бабы по деревне новость обнесли! Ты, ежели что помочь, так я завсегда!
Платон опустил голову, пряча глаза, закашлялся, хрипло спросил:
– Табачку немного, курить охота, аж душу рвёт!
– А, табачку… Это я сейчас! Антонида, а ну табачку сыпани с зелёного мешочка! Платон, давай кисет-то!
Тот махнул рукой:
– Да потерял, незнамо где!
– А у меня три штуки, моя-то нашила.
Молодуха стояла на крыльце подбоченевшись.
– Ты что, глуха? Неси, давай, кисет и табак!
Она молча вынесла кисет, шитый из старой выношенной рубахи серого цвета, наполненный наполовину табаком, подала в руки Платона.
– Благодарствую, пойду я! – молвил тот. Сгорбившись, он пошёл через огороды.
Воздух вечерел звоном комарья, улица вздыхала стуком берёзовых поленьев: кто-то в ближайшем дворе рубил дрова. Навстречу шёл Ивашка с вилами.
– Я, вота, иду к Пантелеймону, коровник надо почистить, скока пить можно, ить работать надо!
– Давай покурим,– уныло сказал Платон.
– Ну, покурим, не окиснет-то навоз!
Подошли к избе Платона, сели на крылечке, помешали табачка из разных кисетов.
– Скусней будет! – объяснил Ивашка.
Прикурили, затянулись. Ивашка подскочил как ужаленный:
– О, дык смотри! Чё это домовина стоит у Акулины во дворе, померла, когда?
– Да не, она свою домовину подала Василисе.
– Это как? – задавился дымом Ивашка, встал и снова уселся на крыльцо.
Платон попросил:
– Ну давай, подмогни.
– Святое дело, святое дело, – пробормотал Ивашка.
Пошли во двор Акулины, взявшись за домовину – один спереди, другой сзади – пошли через улицу к избе Платона. Протащили через сенцы, втащили в избу. Несколько баб и старухи, сидевшие возле покойницы, засуетились. Марфа и Бабаня поставили широкую скамью под образа.
– Надо бы стружечек на донышко,– прошептала Марфа,– а кто домовину ладил?– спросила она, поворачиваясь к Платону.
– Это… да это готова была!
– Ооо! Кадысь, она сготовила себе-то домовину!
Он, хмурясь, тяжело ворочая языком, пробурчал:
– Домовину себе давно наладила Акулина, ну, вот теперь в неё положим Василису!
Марфа подошла к покойнице, большим и средним пальцем начала обмерять Василису. Шепча про себя счёт, подошла к домовине, тоже обмерила её, наклонила голову к плечу, повернулась, сказала:
– Господи, тютелька в тютельку, можно, конечно, и посвободней. Ох грехи наши тяжкие!
Вошла Акулина, держа в руках церковное покрывало и старенький в заплатах мешок. Подойдя к домовине, начала вываливать из него стружку, которая светилась желтым воском, разровняла, из сундука достала туго скрученный небелёный холст, раскрутила, застелила им стружки, маленькую тряпицу растелила на сундуке, высыпала остатки стружек, завернула подобие подушки, приложила в домовину, перекрестилась. Окропила всё святой водой:
– Ну, ложите, бабы, её в домик навечный!
Ивашка окрестил себя, взялся за плечи Василисы, Бабаня придерживала её голову, другие бабы – за ноги:
– Ох, тяжела! Бабы, поясницу придержите!
Аккуратно положили покойницу в домовину. Старухи ловко стали поправлять одежду на Василисе, накрыли её покрывалом, которое принесла повитуха.
– Ну, вота!– Акулина приложила справа около покойницы икону Спасителя.– Не серчай, милушка, на нас, что, можа, не так справили, ты ужо прости нас,– поклонилась низко в пояс.
Бабы одна за одной кланялись, крестились и выходили из избы, осталась только Марфа. Она зажгла большую свечу, поставила её в изголовье Василисы, открыла псалтырь, начала читать.
Сумерки кутали избу. Марфа прижгла ещё одну свечу, поставила её к себе ближе, затем подошла к покойнице, перекрестилась, накрыла покрывалом её лицо и снова положила крест на себя, проговорила:
– Спи, милушка! А я почитаю тебе, о твой душе поскорблю, о ней грешной!
Платон вошёл в избу, сел на лавку как чужой, молча глядел в пол. Марфа замолчала, повернулась:
– Двери прикрой, налетит комарьё! Господи, спаси и сохрани нас на ночь грядущую! Лоб перекрести, сядь поближе к покойнице, жона ведь твоя!