Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 19)
Сняла с изгороди макитру, распахнула двери в хлев, коза ткнулась головой в неё:
– Ой, ошалела, с ног собьёшь!
Коза лезла ей в руки: учуяла хлебушек-то! Акулина погладила её по спине, присела, кряхтя, ловко начала доить, освободила вымя от молока. Милка ласково терлась башкой о хозяйку. Бабка вышла с макитрой молока, поставила на стол и вернулась в хлев:
– Пойдём, кормилица моя, на выгул.
Повитуха распахнула дверь, поманила козу, пошла через огород, скинула жердинки загородки, Милка побежала следом. На поляне возле березы Акулина подняла верёвку, накинула козе на шею – та недовольно дернулась.
– Не забижайся: у тя башка дурна, в лес убежишь, нет сил у меня тебя бегать искать! Поглянь, красотища какая, травушка сочная, ужотко подам воды и хлебушка кусочек махонький.
Акулина вернулась во двор, увидела кота на столе, который, опершись лапой об макитру, макал другую в молоко и облизывал её.
– Шуть, проклятущий, всё бы сладко жрал!
Кот лениво спрыгнул на скамью, наградив хозяйку хриплым недовольным мяуканьем. Бабка, охая, наклонилась, подняла с земли черепушку, плеснула в неё молока, сунула под стол:
– Поди, лакай, душа твоя бродячая!
Села на лавку возле стола, взяла чашку, налила с заварника, добавила кипятка с самовара, наклонилась над чашкой, вдохнула аромат настоявшегося чая, перекрестилась:
– Разумный Боженька придумал такую благость – чаёк!
Кусочки сахара положила ближе к себе на тряпицу. В блюдце налила чай, отпила глоток, прикрыла глаза, отпила ещё глоток, прислушалась к себе:
– Божья благодать, как живая душа – чаёк-то!
Выпила две чашки вприглядку на сахар, налила ещё и теперь уже кинула в беззубый рот маленький кусочек, зажмурилась, зачмокала:
– Ох! Сласть какая! – подняла голову на оклик.
– Эй ! Акулина, глуха, что ль!
– А, Нюся, заходи на чаёк, я-то одурела, настоящего чаю заварила!
– А что не зайти, раз такое баское приглашеньице!
– Давай-ка, тащи свои мощи.
– Отбегалась ноне на чаи, ноги не ходят, а уж твоего китайского попью!
– Да я сама на погост нынче собралась.
– Ты что, Акулина? Поди ты молодуха! На сколь годочков ты моложе меня? Ужо последний раз чаевничали на Пасху.
Баба Нюша доковыляла до лавки, села, ойкая:
– Ночь-то прошла – я и не заметила, видно, убаюкала покойница! Я как вошла в избу да поклонилась голубушке, маненько всплакнула, на сундучок присела, меня словно Васка приголубила, ноги перестали болеть, и враз в сон повалило, уж очнулась – утро. Хоронить-то коды, уж завтрева, только кто с ней будет?
Акулина поморгала снулыми глазами:
– А по мне, я так скажу… Кто за ней будет печалиться… сродственников нет здесь, мужик её весь убродился, денно и ношно пьяный! Это только мы, бабы, попечалимся о её женской долюшке!
– А что, она добрая молодайка была: себе белье наполощет на речке да и моё не побрезгует, окунет!
Акулина пошла в избу и принесла чашку с блюдцем, налила Нюсе чаю, затем взяла макитру с молоком со стола, пошла к погребу с накатанными потемневшими брёвнами, открыла скрипучую дверь. Нырнула внутрь, вышла, держа в руках плошку с желтоватым творогом.
– Вот, мать моя, творогу поешь!
– А и поем, больно хорош да зернист!
Бабки напились чаю до седьмого пота. Нюша ушла домой, Акулина убрала все со стола, поковыляла к избе Платона, вошла по косым ступенькам, толкнула двери, в ноздри пахнул тошнотворный запах тления, она не стала закрывать двери. Летний утренний свежий воздух побежал в избу, Акулина спросила:
– Марфа, ты че ж двери-то не открыла?
Та соскочила с лавки:
– Ох и заснула я, прям как младенец, где-то под утро сморило. А голова-то разболелась от духа покойницы. Да, вона, Нюсю ничто не взяло: как пришла, села на сундучок, так и захрапела.
– Мы уже чайку напились с Нюшей!
– О, сколь хитра, ускакала на чай и ноги не заболели.
Марфа подошла к иконам, встала на колени, отвесила поклон, перекрестилась троекратно.
– Мой самовар ещё горячий – и тебя чайком набалую: у меня-то чаёк заварен китайский, сколь скусен да запашист. Как перед смертью чаю захотелось!
– Ды не помрёшь, ты, Акулина, который год все помираешь! Вота, ещё и чаю Нюше хорошего подала, а я и не помню, когда пивала чай, всё больше травки.
Матрёна поправила платок на голове, встала, подошла к домовине, прижгла новые свечи:
–Давай откроем нашу девоньку, пусть ищо полюбуется на бел свет!
Бабки открыли лицо и руки покойнице. Акулина смочила тряпицу, обтёрла восковое лицо Василисы:
– Ну, милушка, пухнуть начала, в землю родну просишься!
В избу вошла Марфа, тоже подошла, поглядела на покойницу:
– Дааа, зажелтилась, и вона как её разнесло, – она пощупала ноги покойнице. – Ох, грехи наши тяжкие!
Акулина наклонилась над покойницей, подслеповато вглядываясь в лицо:
–Раздуват её – вчерась надобно было хоронить, жара вона кака!
Матрёна махнула на неё рукой:
– Ты что, ополоумела! Денька два пущай побудет дома. Хотя при такой жаре не вылежит, сердешная, поплывёт вся!
– А где Платон? – спросила Акулина.
– А как с вечеру вышел покурить, ох, что-то запамятовала, заходил ли опосля в избу. Да не было его, вот дед Кирьян заходил с Груней, побыли часика два, так это было уж поздненько.
Бабки вышли на крыльцо.
– Посидим на воздушке,– сказала Матрёна, – тяжёлый дух в избе, инда голову давит. Старухи сели на лавочку под раскидистой липой, бабы, что судачили у колодца, стали собираться возле них. На телеге подъехал староста Пантелей:
– Доброго утречка, бабы!
– Здоровьичка и вам, Пантелеич!
– Ну что, хоронить-то коды, сёдни середа, ишо четверег, можа в пятницу? А где Платон?
– Да сами не разумеем!
– Всё ждал его вчерась, думал, придёт лошаденку просить,– почесал толстый нос и поскрёб затылок староста,– так ведь работа не ждёт, непочатый край её.
– Дааа, дааа, – заподдакивали бабки.
Снял небольшую корзину с телеги:
– Бабы, батюшке подайте за отпевания! Тута яички, старухи насбирали по дворам, я медочек прошлогодний приложил, парочка утиральников бабка Тимошиха подала: у Платона за душой, наверно, и блохи нет!
Акулина взяла корзину, поставила на лавочку.
– Думаю, бабы, по такой жаре не вылежит до пятнички, ещё ноченьку и уж надо хоронять. – староста почесал затылок. – А крест изготовили?
Марфа развела руки в стороны: