Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 21)
Акулина погладила девушку по спине:
– Понятно, Василиска одарила тя кофтой, ой, больно хороша, носи! Глаша, сведи её домой, мать, поди, обыскалась.
Девчушка, взяв за руку Хиврю, повела её из избы.
Марея подняла свечи, прижгла и поставила их на место. Марфа, крестясь и зевая, пошла за перегородку подремать. Акулина присела на сундук, облокотясь о стену.
Бабка Нюша спросила:
– Ну что, бабоньки, скоротаем ночку с покойницей? Я молодая – пужливая была, не ходила на похоронки: ох, страсть Господня, как покойников боялась, а вот остарела, ды и ничё, все страхи ушли! А где же мужик ейный, Акулька?
Бабка Акулина махнула рукой:
– Я-то почём знаю, где его носит: он-то уж при живой дома не бывал!
Нюша покачала головой:
– Энто бабы голосят да тоскуют, ежели муж помрёт! Мужикам что: не успеют схоронять жену, так той ногой другу юбку в избу тащыт! Вота ты, Акулька, помнишь: на том краю Кривоносовы жили, изба их сгорела с десяток лет назад. Таперь там сын старший отстроился, така изба хорошая, высокая, резные налишники ды подзоры, и петушок такой баской на охлупье. Его дедко Иван молодой был, а уж охотник сколь был удалой. Ночевал как-то на заимке, тоже у охотника. А там у него дочка Дуся с ним проживала. Больно хороша была, слюбился он с ней и привез к нам в деревню. Ваньша тоже видный молодец был да и рукастый, девки по нему сохли!
Акулина вздохнула, покачала головой:
– Уж не помню я Ваньку…
– Ды он молодой помер, вота ты и забыла! А Дуся тоже пригожая с лица была и домовитая. Годочка три пожили, дитёв не нажили.
– Чё ж: пригожая, а дитя не принесла?– спросила Марея.
Бабка Нюша наклонилась, потерла ноги:
– Про энто, бабы, я не знаю. Тока он на охоту по раннему зимнику пошёл. Всё ему не терпелось, и провалился под лёд на реке. Уж как он вылез, эт я не знаю! Вота и бежал уж скока, наверное, версты четыре али поболее. Ну покель добрался до деревни, прихватил его морозец, поболел он, сердешный, недельки две и помер. Схоронили мужика, баба его, Дуська, сколь голосила на похоронах: по сердцу он ей был. Высохла она, вся почернела, сидит цельный день в избе лахудрой, печь не топлена.
Акулина сонным голосом спросила:
– А что, одни в избе жили?
– Братка Ваньшин давно подался с деревни, а родители померли. Маньку, сестру ихнюю, обрюхатил заезжий, ды она от родильной горячки померла, а младеньчик и до году не дожил.
Марея встала, пошла в сенцы, попила воды, пришла в избу, развела руки в стороны:
– Ну, баушка, сколь наплела, уж я-то и не помню их!
Нюша заморгала подслеповатыми глазами:
– Нисколь не вру! Тебе куда помнить, эт сколь годов взад было. Ежели я тока выучилась носки вязать, вот мне и было годов пять.
Акулина потёрла спину, прилегла на сундук:
– Кинь мне под голову, вона поддёвка лежит.
Марея подошла, подала Акулине ветхую поддёвку, та сунула её под голову. Обратилась к Нюше:
– Ды вспомнила я, это ишо моя бабка сказывала. Кажная старуха своё прилепит!
Нюша обидчиво ответила:
– Я-то и не сказывала, что это при мне всё случилось, может, и запамятывала. Кабы мне тоже бабка моя про это сказывала, а так не помню, годочки своё берут.
Бабки дружно засопели под тихое бормотание Марфы.
Ближе к полуночи Акулину словно толкнул кто-то в спину, она приоткрыла глаза, свечи все догорели, кроме одной. Ей показалось, что Василиса стоит посередь избы, бабка хотела подняться с лавки, но тело тяжёлое, про себя подумала: «Что это она не в домовине, ишь ты, что хочет покойница, надо бы спросить".
Марфа подошла к Акулине, потрясла за плечо:
– Акулина, проснись! Чаво мычишь, как корова недоеная!
Бабка открыла глаза, села на лавке, потёрла лицо, закрестилась:
– Ох, Господи, сон приснился! Кабы Василиса стоит посередке избы!
Марфа махнула на неё рукой:
– Чё придумала, сон те приснился, я не сплю, читаю заупокойную. Куды нашей милушке встать, только душа её может бродить и переживать за дитё своё.
Акулина встала:
– Побреду я, бабы, до избы своей.
Проснулась Марея, зевая, закрестила себя:
– Ты пошто пойдёшь? Спи уж, скоро светать зачнёт!
Повитуха, кряхтя и растирая рукой спину, молча вышла из избы!
Яркость летнего утра разогнала рассвет, будя деревню. Марфа сложила в мешочек молитослов, толкнула легонько Бабаню:
– Проснись, расхрапелась, уж седьмые петухи прокричали.
Акулина вошла в избу, распахивая настежь двери:
– Я, бабоньки, и подремала, и козу опростала, да свела на травку. Совсем сёдни она одичала, сызнова макитру с молоком опрокинула, почитай втору на этой неделе.
Бабка Нюша, кряхтя, поднялась с лавки:
– Все кости залежались, айдате, бабы, на двор.
Акулина подошла к покойнице, положила крест на себя, отвернула покрывало, оглядела Василису:
– Ох, мать моя, лежишь? Ну, давай-ко радуйся деньку.
Влажной тряпицей обтёрла ей лицо и кисти рук. Поменяла возле домовины свечи.
В избу, крестясь, вошла Катеринка, соседка Акулины:
– Давайте, баушки, сбирайтесь на чаёк ко мне, самовар готов и шаньги картофельные тока с печи.
Бабки засуетились, стали выходить одна за одной. Акулина махнула Катеринке рукой:
– Ты поди, мы-то сейчас приползём, вота чуток на лавке посидим. Обещалась Гуня посидеть с покойницей, дождёмся её.
Старухи за двором уселись на лавочке, оправляя на себе платки. Марфа пощупала на Бабане юбку:
– Сколь юбка баская, что за материя?
Та пригладила ткань скукоженными пальцами:
– Пошто мне знать, годов двадцать в сундуке держала, надысь вся обносилась, снесла Дусе, так она ловко сшила. Вот уж рученьки золотые!
Вдоль изб, согнувшись, тяжело шёл Кузьма, таща на спине крест, рядом суетился Прокоп, его сосед. Кузьма, обливаясь потом, заорал на него:
– Уйди с-под ног, а то зашибу тебя и себя!
Дошёл до лавки, на которой сидели старухи, с помощью Прокопа снял со спины крест, поставил его, прислонив к ограде.
Акулина встала, огладила крест, поклонилась в ноги Кузьме:
– Спаси и сохрани тя, Христос, вот уж добрая душа твоя, и как добро сделал. Я-то и запамятовала, что ты плотничаешь!
Кузьма стащил с головы потрёпанную вяленку, подолом рубахи обтёр лоб.