Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 20)
– Вота мы сейчас настрогаем!
Староста скривился, поддёрнул порты:
– Дык, заеду к Кузьме, пускай зачинает ладить крест. Я хоть копёшку сенца накладу да привезу, опосля подъеду. Нооо, ленивая! – кобыла затрясла хвостом, переставляя ноги, тронула телегу, со скрипом двинулась вниз по улице к реке. – Ну, айда шибче! Уснула, что ль? – прикринул Пантелей.
Через полчаса на лёгкой тарантайке подъехал батюшка с дьяком. Поп колобком скатился с неё, положил крест на себя, большим нагрудным крестом осенил толпу и прогудел:
– Спаси и сохрани вас!
Покатился в избу, за ним дьяк и Матрёна. И тут же из распахнутой двери донеслась басовитая отпевальная с подвываниями дьяка, и сладко потянуло ладаном. Не успели бабы обговорить деревенские новости, как батюшка уже вывалился киселем из избы, следом суетился на тощих ножках дьяк, поп растопырил толстые пальцы. Акулина вскочила, поднесла ему корзину, тот, сопя, приподнял тряпицу, недовольно перекрестил её, кивнул дьяку:
– Прими!
Потащил свои телеса, кряхтя, влез в тарантайку, снова тяжёлым крестом осенил толпу. Народ закрестился и склонился в поклоне, резвая лошадка рванула повозку с попом, дьяк вскочил в неё на ходу, и они укатили, обдав толпу пылью. Акулина наклонилась к Матрёне, тихо спросила:
– Грамотку-то вложил покойнице?
– Угу,– хмыкнула та.
– А венчик-то на лоб приложил?
Матрёна махнула на Акулину рукой:
– Да чё ж, не первый раз, знает батюшка, чего соблюсти!
Народ начал расходиться, Акулина пошла в избу к покойнице, перед иконами на коленях стояла Бабаня, шепча молитву, на лавке сидели две испуганные девчушки в светлых льняных сарафанах и расшитых кофтах. Повитуха подошла к покойнице, оправила покрывало и венчик на лбу, покачала головой:
– Лежишь, милушка, и заботушки нет, мне на твоём месте нужно быть – не уберегла тебя!
Бабаня, кряхтя, поднялась с колен, спросила у Акулины:
– Марфа куды пошла?
– Ды передохнуть старухе надобно, чай, всю ночь в молитвах! Мы-то с Нюшей чайку похлебали, айда, Матрёна, напою тя чайком, поди, самовар ещё хорош. Бабаня, и ты айда ко мне, посидим, брюхо пополощем, погорюем!
Девчушки соскочили с лавки, перекрестились и выскочили из избы. Бабаня тоже вышла во двор, вернулась с большой охапкой полыни и мяты, начала раскидывать по избе:
– Хоть чуток освежить дух, вота, дождёмся, кто из баб придёт к покойнице, да и сходим. Уж Платошка, небось, снова пьяный. И где берёт это зелье!
Акулина сменила свечи около гроба:
– Ох, свинья грязи завсегда найдёт!
Вошла в чёрном одеянии Шабаниха и сразу распласталась над домовиной, как большая птица. Бабки закрестились. Она стала оглаживать покойницу, что-то шепча, потом заскулила, как побитая собака. Акулина сердито подошла к ней, дёрнула её за юбку:
– Шабаниха, ты тута не вопи, лучше покайся!
Знахарка резко отскочила от покойницы:
– Их, Акулька, неизвестно, кому каяться из нас! Ты бабёнку сгубила, а таперь ищешь виноватых! Вот напушу на тя болести – скорючит тебя за язык твой поганый!
Акулина и Бабаня плюнули в сторону Шабанихи. Старухи, наступая на неё, широко расставив ноги, закрестили знахарку, приговаривая:
– Господи Исусе, Сыне Божий, помоги нам очиститься от злобной зависти вражеской и не допусти к нам скорбных дней!
Шабаниха вскрикнула резким голосом, дёрнула платок себе на глаза, скрестила руки над головой:
– Кыш от меня, святоши!
Выскочила из избы, чуть не сбив с ног жену старосты Ефимию и её дочь Агату. Они, тяжело вздыхая, крестясь, подошли к покойнице.
– Хороша молодаечка была, -промолвила Ефимия,– у том год: перед Пасхой помогала мне избу мыть, така ловкая, прям не угонишься за ней!
Акулина поправила на голове Василисы платок, убрала завядшие ромашки, что приносили ребятишки. Ефимия кивнула головой дочери.
– Ушли мы, бабаньки, делов полон рот: сёдни сенцо грести надобно!
Вошла Марфа, положила на себя крест, села на лавку возле Матрёны.
– Пошто не пошла со мной чайку испить?
Матрёна махнула на неё рукой:
– Ой, попьёшь у тя! Окромя тараканов за печкой не шиша нету!
Марфа улыбнулась:
– И взаправду: мыши, небось, передохли! Можа, козу купить – всё живая душа будет! К братке бегаю на похлебку, а у них дитёв полная изба!
Акулина развела руки в стороны:
– Ой, козу она купит! Я те два годочка взад такую хорошенькую задаром отдавала, так ты: «Пошто она мне? Сена прорва нужна!»
Марфа закивала:
– Твоя правда! Обленилась, что и говорить, всё думаю, накой мне хозяйство, жду смертушки, а она, вишь, забыла про меня.
Акулина ей ответила:
– Не жди, мимо не пройдёт! Сходи к Репяшкиным: у них весной окотилась козлуха, чай, не всех маленьких продали. Ты посиди с покойницей, а мы пойдём, баб чаем напою!
Старухи гуськом вышли из избы, солнце высоко в небе горело ярко-жёлтым диском. Матрёна, приставив ладошку ко лбу, посмотрела на небо:
– Ох и палит! Это ж наша милушка как вылежит, сердешна – неча ждать, завтрева надо уж хоронить, пошто мучать покойницу!
Акулина тоже посмотрела на небо:
– Хушь бы дожжик пошёл, посвежел бы денёк, абы ночью. Ох, не вылежит девонька наша!
Старухи часа два просидели за самоваром, договорились, кто в ночь пойдёт к покойнице, и разошлись по своим делам. День быстро убежал, уже в сумерках бабка Акулина подоила козу, пошла в избу, долго сидела в темноте. Сумерки густо кутали деревню, бабка, широко зевая, перекрестила рот, пробурчала:
– Ох, умаялась, в сон морит, ды надо к девоньке пойти – ночь коротать с ней!
Побрела тихонько к избе Василисы, возле калитки кто-то топтался и сам с собой разговаривал. Акулина подошла ближе:
– Хивря, ты, что ль, топчешься? Ну, сердешная моя, айда, попроведай покойницу.
Двери в избу были распахнуты. Бабка, таща за собой Хиврю, приговаривала:
– Не боись, крест положи на себя да поклонись!
В избе Марфа тихим голосом читала псалтырь, на лавке сидели Марея, Глаша и бабка Нюша, Бабаня. Лицо покойницы было уже прикрыто покрывалом. Марфа повернулась на вошедших, потёрла глаза, вздохнула:
– Устала я, бабоньки! Глаза ничё не видят, кабы поспать часика два.
Бабка Нюша встала, заглянула за занавеску, перегораживающую избу:
– А поди, подремай, вона как хорошо, всяко любей, чем на лавке!
Хивря бестолково топталась посередь избы, затем подскочила к покойнице, дернула покрывало с её лица и, испуганно махая руками, заорала дурным голосом. Две свечи упали на пол.
Акулина подскочила к Хивре.
– Ты что, одичала, что ль? Не боись, не тронет, – перекрестила девушку,– ты, вота, на лавку садись!
Но Хивря кружилась, как овца, на одном месте, оглаживая себя, бормоча:
– Кофта, кофта. Васка, Васка одарила.