Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 23)
Загудел рожок пастуха, заспанные хозяйки стали выгонять скотину на выпас. Кривоногий Даня с удовольствием выщёлкивал кнутом, каждый раз щерясь глуповатым лицом. Около двора Катеринки крикнул во всё горло:
– Спишь, чёль, Катюха?
Та вышла из хлева, подгоняя хворостинкой чёрно-белую корову, которая, оглядывалась на хозяйку, протяжно мыча.
– Поди, поди! – уговаривала Катерина корову. – Будешь на солнышке, травка свежая, водичка прохладная в речке, в тенёчке полежишь всласть.
Даня забурчал:
– Вота шалапутка, она не лежит в тенёчке, все наровит убежать на посевы, заполошенная коровёнка у тебя, Катеринка!
Катя осердилась лицом:
– А уж у Параниных, скажи, не бегает?
– Погодь, Катеринка, что скажу: ноне так выли собаки, аж мороз по коже!Слыхала, аль нет?
– Да слыхала – выходил мой мужик в хлев на шум, думали, зверьё какое забралось, так сказывал, что туманом затянута вся деревня, а со стороны кладбища вой жуть какой был!
– Вота я про энто и говорю,– пастух поддёрнул порты, щёлкнул кнутом и пошёл за стадом.
Бабы, провожая скотину на выпас, собрались у колодца. Перебивая друг друга, размахивали руками, тараща глаза, крестясь, шумно о чём-то говорили. Снизу от реки шёл староста с сыном, они вели коней с водопоя. Пантелей, указывая кнутовищем на баб, сказал:
– Что энти бабы, народ скверный, с утрева развели тары-бары, чаво опять плетут? Нежто сорока чё на хвосте принесла, ага? – вопрошал он у сына. Остановились возле жужжащих бабенок.
– Сказывай, Марея, чаво кудахчете, народ баламутите?
– Я-то чё, народ сказывает: вчерась Платошка согнал баб со двора!
– Да дело говори, енто я без тебя знаю, – заворчал Пантелей.
– Сам, говорит, похороню, – Марея, размахивая руками, трещала как сорока. – Орал-то на всех матерно, кричал “пошли отсель” – народец-то и разбежался. Вота, Савва, Платошка да Никифор хороняли. Мужики наши не пошли: буркалы бедоносец залил да грозился жердиной! А откель разговоры пошли? Баба Гуня ходила на могилку – энто она наплела незнамо чё: кабы могилка-то не зарыта, домовина с покойницей поверх стоит! Так с Гуни поспрашай, а я за чё купила, за то и продаю!
Староста, хмуря брови, постучал кнутовищем по колодцу, передразнил Марею:
– Та-та-та-та-тараторка, ну и народ у нас каков: нежто нельзя было по-людски похоронить? Все видели, что мужик не в себе. Ну-кось, Матрёна, поди с Акулиной на кладбище!
Бабки заковыляли в проулок, чтоб напрямки через небольшой сосновый лесок пройти к кладбищу.
Баба Гуня, изба которой была на самом краю, вышла из толпы, тяжёло переставляя больные ноги в старых латаных катанках, опираясь на батажок, присела на скамью. Пожевав сухими губами, не поднимая головы, проговорила:
– Осподи, Отец небесный, чё ж такое деется, народ-то каков стал нелюбой! Это я Мочалихе обсказала про то, что всю ноченьку не спала – она уж и понесла по деревне! Слыхали, собаки бродячие выли до утра, али волки завывали? Страсть Господня! Можа, эта сучка снова объявилась, что с волком в бору шастала, уж людей пропало сколь, дак и кости находили. От Таси, что дочка охотника Егорши, токо поршни да головёнка остались!
Староста плюнул в сторону:
– Бабка Гуня, давай ишо и ты сказки нам порассказывай!
Старуха махнула на него батагом:
– Ты не перебивай, у меня с ночи головушка болит! Я с утра побрела на кладбище, могилку Василисину проведать, этот супостат не снесёт ей кашки. Ды и пошла я раненько ей подать, пока горяченькая. А тамотко… – старуха стала ложить на себя кресты. – Осподи, спаси и сохрани, домовина не закрыта – я обомлела, еле уползла с кладбища, ноги-то не идут!
Бабы замахали руками на старуху:
– Чё страху нагоняешь!
Староста окликнул:
– А ну, сынок, веди лошадей домой, Марея, брякни в колокол да не трезвонь на всю деревню, чтобы народ худо не подумал, стукни пару раз!
Марейка, поправив на голове платок, загребая косолапыми ногами, быстро пошла в середину деревни, где на окряжистых брёвнах висел колокол в окружении берёз дородных, раскидистых, белеющих шёлковой корой. Трава под ними была вытоптана молодёжью, которая вечерами собиралась поорать частушки, позавывать страдания, выбить пыльную дробь под плохонькую гармошку.
Через некоторое время народ начал собираться на пятачке под берёзами, вокруг ребятня затеяла игру в салочки, их визги заглушали говор баб. Мужики обсуждали сенокос: у кого трава хороша, а у кого один осот да молочай. Пришли с кладбища, утирая концами платков вспотевшие лица, Акулина и Матрена со скорбными глазами, что-то тихонько начали рассказывать Пантелею, тот нахмурился, положил на себя несколько крестов. Староста поднял руку вверх, народ замолчал:
– Доброму воскресному дню и вам, честной народ, мой поклон! – Согнулся в пояснице, коснувшись пальцами земли. Выпрямился, положил на себя широкий крест. Народ закивал головами и тоже начал креститься. – Новость, сельчане, така: не очень хорошо получилось с покойницей Василисой! Сам я ишо не был на кладбище, Акулина и Матрена сбродили туда. Вот что я вам скажу: без Бога в душе живём! Ну, я тоже хорош!– продолжал староста,– кабы не знал, что Платошка – мужик никудышный! Понадеялся я на авось!– пригладил бороду, развернулся в сторону повитухи, – Раскудри тя береза, Акулина, пошто молодайку не уберегла? А-ну, держи ответ перед народом!
Толпа повернулась в сторону повитухи. Она, нисколько не смущаясь, ответила:
– На всё воля Божья, скоко отмеряно ей Богом, стоко и маялась, сердешна! Вся кровью изошла: больно младенец крупнай, вот и надорвал её, чижало рожала, уж еле опросталась.
Пантелей, почесал затылок:
– А чё ж за подмогой в село не послали за фершалом?
Акулина обидчиво скривилась:
– Я, почитай, полста годов хожу по молодайкам. Мать моя ведала повивальным делом, ды и бабка тоже. Испокон веков наши бабы учат друг дружку. За все мои годочки сколь померло? Уж моей вины нет, на тот свет ни единой души не отправила. Вота, у том годе Варюшка померла, не разродилась молодайка, не нашенского она складу. Привёз её Афоня, сколь тоща и болезна. Рази така баба народит дитёв! Да, у Кистяновых три года взад невестка двойней разродилась, они не уберегли, от горячки Бог прибрал.
Из толпы вышла, тяжело сопя, грузная Прасковья и, кривя рот, завывая, выкрикнула:
– Чтоб тя паралик расшиб! А хто мою ягодку уморил? Споила ты её зельем своим, вота она и заснула навечным сном. Таперича я и без сынов, и хозяин помёр, одна радость была – моя Фенечка, так и нет у меня ни дочушки, ни внучков!
– Ой! – бабка Акулина махнула на неё рукой. – Годов семь уж ушло, а ты всё попрекаешь! На всё воля Божья, не нам решать! Сама ты её уморила: то вам сенцо поди повороши на сносях, то на молотьбу пошлёте. Годочков два назад Дуся померла, так свёкор уработал!
Худой старик выскочил вперёд толпы:
– Типун те на язык! Кто её трогал? Она сама завсегда до работы жадная была – наполоскалась белья в ноябрьской воде!
Староста махнул рукой:
– Бабы, хватит балаган разводить, чё таперича соринку в глазу у всех искать, коль у самих, вона, брёвна торчат. Давайте сурьёзно порешаем за Платошку: чаво с этим шалаем будем делать!
Народ зашумел, перекрикивая друг друга:
– Гнать его с деревни!
– Взашей, паскудника, уморил бабёнку!
– Пусть забирает дитя свово, и на все четыре стороны!
– Цельными днями баклуши бьёт! Пусть уходит, покель мы ему башку не проломили!
– Десятины свои забросил, в избе крошки хлеба нет! Гнать его с деревни!
– Ещё и Никифора тоже с ним погнать!
Староста поднял руку:
– Тихо, народ! Вот и решили всем миром! Не надобен он нам тута! Завтрева с утречка и погоним! Мужики, давайте, кто покрепче будет, идём на кладбище, посмотрим, захороним сердешную, и ты, Матрёна, с нами: ежели чё нарушено, так обиходишь покойницу. А вы, – обратился он к толпе,– давай-ка по избам, да ребятишек во дворы загнать, неча шастать!
Баба Гуня, махая палкой, выкрикнула:
– Вы, мужики, уж ружьишко како возьмите.
– Накой ляд?– спросил Афоня. – Ну, баба Гуня, совсем запужала народ.
Бабка вышла вперед, встала напротив Афони, тыкнула в него батагом:
– Ты ишо сопливый был, я ужо в девушках была просватана за Никитушку, так матушка моя сказывала, пожар на деревне случился. Огонь тайгу прихватил и пошёл верхами. Зверьё бежало через деревню к реке, нисколь не боялись! Логово-то с волчатами попало под огонь. Ну, туточки дожжи ливневые пошли – пожар затих. Сука пришла, а детёныши дохлые, задохнулись в дыму – она выла так, что волосья у народа дыбом. Мужики решили её пристрелить, ну, нашли логово, а уж убить не смогли, тока подранили. С ними были два кобеля, Буран да Тёха. Буран по следу кровяному побежал за волчицей и больше не возвернулся. Охотники сказывали: видели они суку енту с нашим Бураном. Уж скока скотины порезали, а как бы мстит она за волчат!
Афоня заржал, хватаясь за живот:
– Ой, баушка, напужала своими побасенками: эт чё, волчица годов полста живёт? Насмешила народ: Буран исдох, а волчий прах ветер разнес.
Бабка Гуня ответила:
– Осподи, истинно дурачок ты, Афонька, это её новы щенки от Бурана, это уж шесто али седьмо колено этой суки.
Степан, коренастый мужик в красной линялой рубахе, поддёрнул порты, почесал бороду: