Виолетта Войнатовская – Полынок книга 1 (страница 15)
Матрена спросила:
– А младеньчик где, не слышно, не ревит?
– А пошто ревить-то, чай, понимает, что мамки нет, я его от холодной сиськи забрала! – сказала Акулина и покачала головой.
Марфа дёрнула за рукав кофты Бабаню, зашептала:
– Ой, плохой знак: молоком кормлен от мёртвой матери, ох, тяжелая судьба будет у мальчонки, никакими молитовками не отмолишь!
Повитуха махнула на неё рукой:
– Типун тебе на язык, буровишь невесть что! Авось, всё обойдется, ишо, можа, и молоко не прибыло у неё, так чмоктал, поди, пустую титьку. Слышь, Марфа, кто у нас из молодух молоком заливается?
– А кто?– зачастила шепотом Марфа.– Вот Фрося Авдейкина, что двойню принесла.
– Что ты, мать моя,– вставила Бабаня,– самой не хватает, им месяца по три.
– Ну да! – согласилась Марфа.– Акулина, а ты две недельки взад к молодайке Полюшке на роды бегала. Проведывала ты её? Молошна она или нет?
Повитуха поморгала глазами:
– А как же, проведала на днях, чаю с ней напились от пуза. Одарила меня, Полюшка, больно добро!
– Ишь ты, – удивилась Матрёна,– и что, богато тебе поднесли? Там семейство прижимисто!
– Ой, не скажу я это! Право дело, хорошо одарили: три аршина китайки синей, печатку мыльца городского пахучего!
– Добро подали,– Матрёна скривилась в усмешке,– ну, Акулька, намоешься в бане таперича мылом духовитым! Тоды тебя точно сватать придёт бобыль Микитка!
Повитуха закрыла лицо ладошкой, тихонько засмеялась, тряся сухими, острыми плечами. Перекрестила себя, прошептала: "Господи, прости нас, полоумных! Ну, Матрён, язык у тя как помело, уж как брякнешь несвязуху!"
– Ну, поди, Марфа, снеси мальца, упроси, чтоб на кормёжку взял хоть кто-нибудь! Недельки на две, а тамотко и рожок дадим. – Акулина призадумалась. – Ежели Полюшка не возьмет, так Катеринке снеси. Да перематки смени, чай, дитё наскрозь мокрое!
Марфа зашла за перегородку, послышались завыванья ребенка.
– Ну, никши, никши, вота в сухое сейчас заверну. Ды пойдём по деревне, титьку тебе поищем. Сколь ладненький, ты поглянь, волосья каки у тя баски, и сам прям картина! – Она вышла с младенцем из-за занавески. – Погляньте, бабы, сколь любенький мужичок!
Матрёна с Бабаней заглянули в сонное личико ребенка. Бабаня перекрестила его несколько раз.
– Ишь ты, на Платошку бусурмана схож, абы токмо пропойцой не стал. Отец с него никакой – себе ума не дал, а уж дитяти и подавно. Ну, Господь с тобой! – и ещё раз перекрестила ребёнка. Марфа вышла с младенцем из избы.
Матрёна покачала головой:
– Господи, Отец небесный, что он за нелюдь, Платошка: баба Богу душу отдала, а ему трава в поле не расти, где его носит?!
Бабаня махнула на Матрену рукой:
– Ой, мать моя! Васка-то ему жива не нужна была: с первёхоньких дней всё вожжами охаживал, коды привёз он её сюды!
Акулина и Матрена взяли в сенцах по ведру, пошли в Катеринину баньку, принесли в избу тёплой воды, большую охапку сена. Повитуха Акулина осенила себя крёстным знамением, осторожно, словно боясь разбудить Василису, разрезала на теле окровавленную рубаху, аккуратно стащила её с покойницы.
Бабаня разложила сено на полу. Старухи с молитвой подняли Василису с лавки, положили на пол ногами к печке, сняли с пальца широкое серебряное венчальное кольцо, положили его за образа. Бабаня налила в новую большую корчагу тёплой воды и начала обмывать крепкое тело покойницы. Акулина развернула платочек с малюсеньким кусочком мыла. Льняной тряпочкой отмывала засохшую кровь с бёдер, приговаривала вполголоса:
– Лебёдушка ты наша! Собираем нашу ланюшку к отцу, да матери, да сестре, да братикам. Уж не будешь ты теперь сиротинушкой: ангельскую твою душу поведут под белы рученьки в рай Господний!
Обмыли с Бабаней три раза тело Василисы, читая молитву:
Святый Боже, Святый крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…
Ополоснули её густые тяжёлые волосы, обтёрли и высушили утирушником.
Вошла Марфа, шёпотом сказала: «Взяла Катеринка младеньчика, обиходит его».
Долго стояли над обнаженным красивым телом Василисы. Матрёна тихо проговорила:
– Кака красота лежит – ни женой толком не была, ни матерью не успела стать! С таким телом родить да родить дитёв.
Тело покойницы светилось тайным светом смерти, слегка мерцал нательный золочёный крестик, даренный крёстной матерью, лицо было бледным, серость ушла с него, мокрые каштановые волосы были сложены на плечах. Благочестивую тишину нарушали капли, падающие из рукомойника. Акулина приказала:
– Ну-кось, отодвиньте стол!
Бабки подвинули, на его место поставили широкую лавку и застелили небеленой холстиной. Марфа взяла покойницу под плечи, Акулина – под спину, Матрёна – за ноги, положили на лавку головой к иконам. Бабки собрали с пола сено, тряпочки и корчагу с остатками воды, окровавленные рубахи, обмылок Акулина спрятала в своей юбке. Вышли из избы, взяли лопату и пошли к оврагу, выкопали ямку, вылили воду, разбили корчагу, черепки тоже туда покидали. Матрёна спустилась к реке вдоль оврага, подошла к ребятишкам, которые жгли костёр:
– Что, мальцы, дадите-то головешек?
Не дожидаясь ответа, нагребла в большой лист лопуха головешек, поднялась к овражку, распалила костерок из сухой травы, наломала сухостой, покидала в огонь. В жаркое пламя бросили рубашки, половичок, сено и тряпки, дождались, когда всё сгорело, засыпали землёй, поползли из овражка, кряхтя, вошли в избу. Бабаня ойкнула, растерянно посмотрела на старух:
– Ой, бабы, а смертный узелок-то был али не был?
Акулина, сопя и ворча, полезла в небольшой сундук, расписанный узорами.
– Ну как это смертного узелка нет, чай, как взамуж девка собралась, так первейшим делом его и сбират! – достала свёрток в серой льняной тряпице. – Вот он, умиральный, ещё годочка два взад мы с ней доставали. Она тогда тоже пузатая была!
Марфа взяла его, развернула:
– Вота рубаха, поясок, иконка Спасителя, платок.
Бабки одели на усопшую из белёного льна рубаху-целошницу, расшитую свадебным красным узором, подпоясали пояском. Акулина и Бабаня расчесали покойнице длинные волосы, сплели в две косы, уложили вкруг головы. Марфа спросила:
– А что, бабоньки, в рубахе положим али нарядим?
Матрёна подошла к покойнице, погладила её по голове, коснулась губами лба.
– Моя милушка,– проговорила она слезливым голосом,– золотиночка моя, прошла твоя молодость, будешь лежать смирёхонько, кончились радости земные! Всё ты бегала по хозяйству, работала до поту, а веселья-то не было. Ды кто теперь молодую бабу в рубахе в домовину кладёт? Хоть на том свете нарядна будет – надевайте, бабоньки, в празнишно, в самое лучшее!
Акулина хмыкнула:
– Празнишного у неё воз да тележка!– кряхтя полезла в сундук, долго рылась, подала бабам сверток.– Вота и вся одёжа, от матушки ейной досталась!
Из свёртка достали нижнюю юбку, одели, расправляя слежавшуюся ткань, вытащили рубаху с пышными рукавами, расшитую по вороту и запястью мелким речным жемчугом. Старухи долго рассматривали жемчужное шитьё.
– Эк баское,– Бабаня пощупала сухими пальцами,– я-то сроду не нашивала эких бусин!
– Дык, спори, себе нашей, – скривилась Марфа.
– Тьфу на тебя, Марфа, чё брякаешь незнамо што!
Сверху нарядной рубахи одели сарафан из тяжёлого дешёвого китайского шёлка бежевого цвета с золотисто-зелёным узором. В этом наряде венчались её мать и она. На голову покойнице одели повойник, сверху покрыли небольшим расписным полушалком.
Бабаня с довольным лицом пощупала сарафан:
– Их ты, ишо и на подкладке! Больно хорошее венчальное, и шёлк, вона, китайскай, а уж моя нарядка свадибшная стлела!
– Ой, бабы ! А обутку каку? – воскликнула Матрена.– Вона, под лавкой поршни, тока уж ношены-переношены!
Акулина махнула рукой на Матрёну, снова наклонилась над сундуком, долго рылась, вытащила новехонькие чёрные полуботиночки с двумя пуговками:
– Эко баски, инда жалко!
Марфа всплеснула руками:
– Ой, бабоньки, вот так и живём: всё храним да бережём на празднички! Теперь милушка наша на том свете будет гулять в нарядках!
Бабаня поджала сухие губы, проговорила с сомнением в голосе:
– Ох, бабы, нетути такова, чтоб покойницу обряжали как на гулянку! Ей тамотко в одновой рубахе да босой перед Отцом Небесным стоять, прощения вымаливать.
Акулина обтёрла концом запоны сухие глаза: