Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 6)

– Потом заплету тебе косички.

– Ты не умеешь, Рана, – шепчет она, чтобы бабка не услышала, – лучше я поговорю про «Геншин», а ты послушаешь.

– А я послушаю. Пока.

– Пока…

В этот раз надеваю майку, кофту и штаны, спасительная кепка при мне и запасаюсь терпением, чтобы добраться до метро, пересечь весь город, и ещё до Ленки от метро. Повезло нам жить на разных концах одной ветки. Хоть переходить не надо. Но если бы метро было рядом со мной, я был бы и не против. Вино решил купить около неё, не тратить время здесь. Длинная дорога, проклятые собаки и поводки, растянутые через всю улицу. Через такие либо перепрыгивай, либо как под палкой снизу проходи. Включите музыку и будет лимбо! Только мне невесело и танцевать не хочется. Хочется взять нож или ножницы, перерезать верёвку и сказать собаке «фас» и пусть несётся, куда глаза её мелкие глядят, к голубям, дворовым кошкам, белкам, на дорогу под машину, а та с визгом передавит мелкое тело, за которым хозяину нужно было бы тщательнее следить. Ты же хозяин, ты и следи.

Воротит меня от них всех. От них всех. Слава богу, у Ленки никого нет. Ни собак, ни кошек, ни попугаев. Но завела бы, если бы арендодатель не был против. Это мы проходили. Полтора часа добираюсь до неё, ещё десять минут выбираю пойло, чуть меньше сыр – беру какой-то копчённый, но только потому, что косички нет, пробиваю на кассе и спешу к ней. У неё есть кондиционер, и это замечательно.

Встречает меня с всклокоченными волосами и в японском халате поверх фиолетового пеньюара. Я отдаю ей покупки.

– И даже не обнимешь? – смеётся она. – Целовать не прошу.

– Ну раз не просишь, так зачем?

– Блин, Рана, романтика в тебе убита.

– И замечательно.

Вот в Высоцком романтика была. На гитаре умел играть и играл, но не девушкам своим, со своими девушками он только сексом занимался, я знаю, он для меня на гитаре играл, чтобы успокоить, порадовать, чтобы порадовать себя, показать, что не только хитростью он народ брать может, что улыбки у него настоящие, что руки золотые не только в том, чтобы в машине копаться и в дверных замках, вот ещё хорошо и струны перебирают. Я пытался, но не получался. Больно было, мозоли быстро появлялись и долго не заживали. Отец говорил, что у меня чувствительная кожа и мне нужно немного дольше дать себе времени. Времени давать я себе не хотел и попросту сдавался, а он мне играл на гитаре, которую я уже просто не хотел брать в руки, знал, будет больно и неприятно, мозоль лопнет, польётся прозрачная жидкость, кожа сорвётся, а за ней пойдёт кровь, и весь гриф гитары будет в моей мальчишеской крови, а Высоцкому её придётся оттирать, потому что я буду скрывать свои слёзы. Негоже ведь мальчикам плакать. Нельзя. Не надо. Так поймут, что больно, и захотят сделать больнее, Рана, потерпи немного и пройдёт, а сейчас замажем зелёнкой.

– Фига, – удивляется она, когда достаёт бутылку из пакета, – это даже не триста рублей.

– Четыреста с копейками, – улыбаюсь я и стаскиваю кроссовки, кепку вешаю на крючок. – Голова болеть зато не будет.

– Ты даже сыр купил. А у меня пицца осталась, будешь?

– Ну давай.

Мы проходим к ней в комнату, так и заваливаемся на кровать. На тумбочке у неё уже стоят бокалы и презервативы, лежит штопор – сама этим занимается. На одеяле две коробки с пиццами и ноутбук с включённым сериалом, рассказывать о котором она мне не будет, а я не спрошу ничего. Мне не надо, ей не надо. Я прихожу сюда не за тем, и она это знает. Она может говорить, но я не запомню. Я хорошо слушаю. То есть делаю вид, что слушаю, но иногда людям достаточно и этого.

Ленка откупоривает бутылку, разливает розовое вино и протягивает мне бокал, который я отставляю с другой стороны. Подставляю себе под спину подушку, беру кусок Маргариты и прикрываю глаза. В комнате свежо, пахнет порошком и ничего не давит. Нет никакой баб Нины, тётки Райи за стеной. Привести бы сюда Вику, ей бы было хорошо.

Ленка открывает сыр, нажимает на «плей» и делает мурчащий глоток. Хороший знак, значит, и секс будет отличный. Приласкай её, сделай хорошо, позаботься, и она позаботится о тебе. Большую часть времени я сижу, смотрю мимо экрана, жую холодную пиццу и потягиваю тёплое вино, а Ленка включена так сильно, что охает, трогает меня за плечо, тормошит из стороны в сторону и говорит: «Ну ты видел, видел же, да?», и плачет, когда главные герои – если они главные герои, целуются, потому что это означает конец всему. Что-то ломается, кого-то убивают, всё расходится. Священный таймлайн – это всё, что я оттуда подчерпнул. И мультивселенные. Да, тема мультивселенных в последнее время очень ярко заявляет о себе, о них говорят все кому не лень.

– Нужен второй сезон… – высмаркивается Ленка и заодно делает последний глоток.

– Сделают, наверное.

– Сделают. Не сделают, сама сделаю. – Уж она-то точно. – Ща, я приберусь…

Её немного развезло, но она стоит ровно, пусть и покачиваясь на ногах. Быстро перекидывает кусочки пиццы в одну коробку, сыр туда же, относит коробки на кухню, о помощи не просит. Я заглатываю остатки вина и вздыхаю. Она возвращается, по пути кидает свой японский халат с золотыми облаками и забирается коленями на кровать. Цепляется за мою шею и целует в губы. Я тяну её на себя, обнимаю, забираюсь в спутавшиеся волосы и закрываю глаза.

Так это обычно и бывает, после вина, пиццы, какого-то неважного для меня сериала и совсем неважных для нас разговоров, которые никак не свяжут, не сделают нас ближе. Нам и не надо быть ближе, мы этого не хотим, нам не это нужно друг от друга. Уже поняли, уже разобрались. Строить отношения – это не для меня и не для Ленки. Как оказалось. Секс – это вполне удобно. По договорённости, по желанию, по согласию обеих сторон.

Это то, что было нужно, и пусть её тело совсем немягкое, тощее, как деревяшка, как старая советская игрушка, топорная, сделанная на века, в моих руках она нежная и млеющая, тающая под напором, толчками, жаром тела, которое не скинет с себя ни одной тряпки: ни кофты, ни майки, ни штанов. Носки максимум. Но Ленку это не волнует. С неё я тоже ничего не снимаю, если она сама того не захочет, только вздёрну фиолетовый пеньюар, вцеплюсь в её плоские ягодицы и буду мять, прижимать к себе, пока она не скажет, что мне сделать, пока сама не скажет. Я дальше не зайду. Я хочу, но пока она не скажет, не получится.

– Рана, – шепчет на ухо она, царапая сухими губами, – давай, – подаётся вперёд, просит, умоляет, стонет ещё раз, и я сдаюсь.

Согласие в этом мире –всё, кроме тех моментов, когда ты пойман с поличным. Поэтому нельзя быть пойманным. Надо быть аккуратным, осторожным. С девушками особенно. С Ленкой особенно. Она хорошая, слишком хорошая, не для меня, но она меня принимает, называет по фамилии, хотя наверняка считает, как баб Нина, что всё это придурь, Рана, тебе двадцать семь, какие клички в твоём возрасте? И с Хмурым возиться, и с Бобом, и с Марли, детские всё это игры, а вот здесь у нас взрослые дела, но она всё равно зовёт меня так, всё равно обнимает, прижимает к себе руками и ногами, хватает за ткань кофты и привлекает к себе так резво и смело, что нам в самую пору поменяться местами. Нужно брать себя в руки, а то совсем некрасиво. Вино купил, сыр купил, и всё? Нет, Рана, так не пойдёт. Целую её, любуюсь ей и с согласия оставляю полностью голой, позволяя своим вороватым рукам обладать ею полностью. Позволяя себе лишь на этот краткий промежуток времени сказать: «Она моя и только моя», здесь и сейчас, принадлежит мне, я ей обладаю, как и она мной, полностью, от каждой клеточки крови до каждого кончика волос, до каждой капли слюны и предэякулята. Всё здесь, мы друг в друге, рядом, плотно, тесно, хватаемся, не отпускаем, терзаем друг друга и упиваемся так жадно и резко, будто больше никогда не увидимся, не встретимся, хотя знаем, всё будет снова, когда наши выходные совпадут. Или я просто после своей ночной смены напрошусь к ней после её суточной, и нас хватит хотя бы на один раз вместо двух. Это будет такой же быстрый, остервенелый, оголтелый раз, как и всегда. Последний, потому что нас может разорвать на кусочки непредвиденность нашего бытия. У Ленки – её работа, у меня – любая маленькая кража. Всё может случиться в любой момент, я и не отрицаю, поэтому важно быть вместе прямо сейчас и насытиться друг другом, пока мы можем. Пока мы здесь в переплетённых объятиях.

Она трогает мой висок. Гладит по щеке, касается губ.

– Тебе нежарко? – спрашивает она.

– Жарко. Летом постоянно жарко.

– Тогда разденься.

Что же ещё сделать.

– Не хочу, – наваливаюсь на неё и прижимаюсь во всей силы, вдыхая запах свежего постельного белья, которое она выгладила накануне.

– Рана, раздавишь… – тяжело выдыхает она, шутя и хлопая меня по плечу.

– Да я полежу, раздавлю тебя и скроюсь с места преступления.

– Ужас, какой план. Ещё и пиццу до конца сожрёшь, я уверена.

– Сожру, ещё как.

– Ужас, какие мужики пошли в наше время, – не удерживается и смеётся.

– Ну да, уроды сплошные. – Перекатываюсь на свободную половину, а Ленка ловит за руку и кладёт ладонь на мой лоб.

– Но ты хороший, винчик за четыреста рублей покупаешь. – Гладит меня и смотрит жалостливо. – Можешь в душ сходить, охладиться, если раздеваться не хочешь…