Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 7)

Привыкла ведь, что я никогда не раздеваюсь, и знает, что я так делать не буду, поэтому и предлагает. Несмотря на то что между нами нет никаких обязательств, мы ничего друг другу не должны, даже комплиментов и шуток, она всё равно беспокоиться и не просто делает вид, а на самом деле переживает. Может, потому что врач, поэтому так заведено у неё.

– Да, схожу. Спасибо. Только полежу немного.

– Тогда я кондей убавлю, а то ещё простудишься. – Сама она замоталась в одеяло, спрятала своё деревянное, геометричное тело, а меня отправляет мыться.

Было бы романтично, если бы я позвал её собой. Но я не романтик, и романтики между нами нет, я её не обещал. Сразу сказал, чего от меня можно ожидать, а о чём лучше со мной забыть, и Ленку это почему-то устроило. Просто взяло и устроило. Она искала того же. Приняла это со скупой улыбкой, которая после расцвела в постели, показала, что Ленка полностью довольна своим решением, что не прогадала. Я тоже не прогадал, выбрав её. Это и есть крепкий союз выверенных, чётких отношений.

Я сползаю с кровати, бреду в ванную. Убеждаюсь, что дверь на замке, и только тогда раздеваюсь, избегая зеркала, и не позволяю себе опустить голову и взглянуть на руки и ноги. Всё вижу, конечно, всё равно знаю, что и где есть, но так хоть меньше глаза дёргаются от воспоминаний, меньше болит и дерёт кожу, меньше горят конечности и норовят отгнить все разом, а крики звучат чуть-чуть тише. Я тру глаза и вылезаю из душа, приседаю на бортик ванны и замираю, вздыхаю, как утром, словно, когда я выйду, снова окажусь в своей квартире, где будет ждать баб Нина с вечно жирной едой и пропитавшийся жиром кухней. Но нет, я вытираюсь, одеваюсь, а за дверью меня ожидает только альпийская прохлада «Мифа», а на кровати раздетая Ленка, которая уже ищет новый сериал.

– Я не буду смотреть, – обещает она, – заранее для себя ищу, когда ты уйдёшь. Времени немного, а посмотреть много хочется.

– Да смотри, я же не против.

Залезаю с другой стороны на кровать и прижимаюсь к подушке.

– Представляешь, – вспоминаю, – ко мне вчера глухонемой подошёл.

– Да? И что он? Мелочь просил?

Подумала, что это было где-то у метро, после работы.

– Нет, познакомиться хотел.

– Да ну? – Ленка отрывается от компа. – А чё дальше?

– Ничего. Я сказал, что не хочу знакомиться.

– Да блин, Рана! А чё ему надо было? Не просто же так! Ну вот, ты сказал, а мне теперь интересно!

– Ну а мне как-то не особо было. Странно это, да, когда к тебе просто так подходит парень знакомиться?

– Ну а как люди ещё в этом мире знакомятся? Может, он у тебя на сумке значок увидел? – Знала же Ленка, что никаких сумок я не таскаю, и значков у меня нет. – Или ещё что, поговорить захотел… То есть… Он же глухонемой? То есть… Ой, как бы он говорил? – Она жмурит глаза и тыкает пальцем в висок.

– Он мне на телефоне напечатал.

– А-а, ну тогда нормально вообще, можно просто переписываться где-нибудь в «Вотсаппе» или «Телеге», хорошо когда так можно… Но слушай! – Она смотрит на меня, насупив брови. – Ты сказал, а мне интересно!

– Предлагаешь пойти и найти его, а потом спросить, зачем ты познакомиться со мной хотел, а то Ленке интересно?

– Можно и так, да, почему нет? Вполне себе вариант. – И он её полностью устраивает.

– Ну я подумаю, конечно. – Переворачиваюсь на бок и смотрю на неё.

– Вредный ты, Рана. – Но она улыбается. – А вдруг ты шанс упустил? Вдруг эта бы встреча всю твою жизнь изменила, представляешь? Так ведь бывает, один человек, а как жизнь, раз – и всё, уже не такая, какой была прежде.

Этому я могу лишь усмехнуться. Безобидно для Ленки. Баб Нине я бы так никогда не усмехнулся. Единственный человек, который изменил мою жизнь, – это Высоцкий, и никто больше на меня так не повлияет. Он один и таких больше не будет. Всё остальные – это лишь остальные, рядовые. А он всегда был рядом, со мной, всегда оберегал, защищал, всему научил, всё мне дал, а других людей я и знать не знал, и, если бы отец был жив, другие люди мне и не нужны были бы. Ни баб Нина, ни Вика, ни Ленка, ни уж Хмурый тем более. Мы были бы вдвоём, свободны, где-нибудь за чертой города, как раньше, жили бы в деревне, посёлке, в собственном доме, развели бы дело, ездили в город за покупками, знались бы с соседями, что-то бы одалживали, сами бы растили животину, урожай… И я был бы доволен такой жизнью, без энергетиков, пива, чипсов, без работы, денег, смартфона, доступных наличных в кошельках открытых сумок. С отцом всего бы было достаточно, но отца теперь нет, и я должен быть один, с другими, с теми, кто взял заботу обо мне, хотя по всем писанным правилам меня гнать в шею должны. Взрослый ты, Шура, сам уже должен себя обеспечивать, комнату снимать, если не квартиру, сам себе готовить, сам себе стирать, убирать, не чтобы за тобой бабка зад подтирала.

– Как-то ты загрузился… – роняет виновато Ленка, сводя нарисованные брови. – Ты извини, я ничего не имела в виду. Прикалывалась. Фигня. Иногда знакомства только хуже делают. Он ещё глухонемой. С ними может быть сложно.

Киваю для вида. Для вида, что услышал, что понял.

– А у тебя на вызовах были глухонемые?

– Попадались, конечно. Куда же без них. Едешь посреди ночи, вроде бы говорящий человек вызывал, а там тебе дверь открывает, ни бэ, ни мэ, и сам стоишь тоже, ни бэ, ни мэ, и оба как истуканы. Были вот как твой, сразу писали и всё понятно. Таких и на скорой забирали, в общем-то, телефон брали, блокнот и писали, какие жалобы, как чувствуют себя. Бедолаги, сложно, наверное, так вообще. В магазин пойдёт, лучше сразу на кассу самообслуживания. А если помощь понадобится? Если никого нет? Не крикнешь же. Стоишь, ждёшь, пока не появиться. Это я могу сказать: «Ну и где?!», а он же не скажет… Неправильно как-то…

– Что ничего для них не сделано?

– Ага. С этим вообще сложно. Что с пандусами этими, что с этими жёлтыми, знаешь, в метро есть, жёлтые эти линии пупырчатые или выпирающие? Такое вообще везде должно быть, а не только там. Ну, для инвалидов как-то всё не приспособлено. То коляска в лифт не помещается, то пандус под девяносто градусов, то звукового сигнала для слепых нет, то нет кнопки для глухонемых… Вроде бы мелочь, а почему бы не сделать? Есть же такие люди… Понимаю, что раньше ещё хуже было, но так мы же в другом мире живём! Можно и лучше сделать, почему бы не сделать? Для своих же граждан стараемся. В общем… Грустно мне как-то от этого. Ещё и от вина развезло. Извини, Ран. – Ленка трёт под глазами и переворачивается, шарит в тумбочке рукой.

– Я могу уйти, – говорю первое, что приходит на ум.

– Да полежи, а я… Тоже пойду всполоснусь.

Она встаёт, берёт халат с пола и накидывает на тело. Исчезает в коридоре, а я закрываю глаза.

«Рана, если тебе что-то надо, возьми. Найди и возьми. Попроси, купи, на крайний случай укради, но я верю, что ты сможешь получить это и так, без воровства, ты можешь, я знаю. Ты сильный малый. Такой же сильный, как и я. Ты же мой сын, а не чей-то ещё, верно? Чьи у тебя глаза? Мои. И лицо, как у меня. И взгляд серьёзный не по годам. Один в один. Никто не скажет, что ты чей-то ещё, верно? Ты мой».

Слова вспыхивают так отчётливо, будто отец сидит рядом и говорит их. Гладит вместо Ленки по голове и повторяет, повторяет свои заветы, которым я не могу не следовать, ведь в чём он не прав? Прав во всём. Он не может ошибаться. Отцы не ошибаются, они правы во всём. Всему, чему могут научить, чему могут наставить. Это я – плохой сын, который не научился как следует, который не сумел убежать, который остался до конца, который упал на колени перед тем, кого должен был опасаться. Сам виноват. Тогда-то всё и пошло под откос. Именно тогда. Я это знаю. Тогда я и стал неудачником, тогда я и предал отца.

– Перерождение наступает после душа, не иначе! Не просто так мы все из воды пришли! – Ленка светила голой грудью и накинутым на влажное тело чёрным хлопковым халатом.

– А стыд тебе неизвестен?

– А что ты тут не видел, мой дорогой? – хихикает она и запрыгивает на кровать, снова обнимая меня. – Не хочешь, да? – тут же отпускает. – Извини, иногда хочу тебя потискать. Романтики добавить. Это слишком, да?

– Нормально, – выдыхаю я, – можешь обнять, если хочешь.

Совру, если скажу, что мне не нравится обнимать Ленку. Есть ведь какой-то психологический профит от этого действия, верно? О нём говорят, мол, полезно, важно.

– Тогда на пару минут, и я тебя больше не задерживаю.

Она прижимается ко мне своим тёплым, нескладным телом, и я тоже обнимаю её за спину, прижимаю к себе, касаюсь губами влажной макушки. Она как Пряничный человечек из «Шрека», вроде бы и живая, сладкая, но почти неподвижная, и сломать легко, стоит сделать неверное движение: ногу, руку, голову. Деревья крепкие, а Ленка нет, как только в скорой работает, этого я не понимаю, но как-то держится. Уже несколько лет подряд, на всех этих суточных выездах, когда бригада не успела на минуту-две и вот уже на пороге квартиры их встречает огорчённый взгляд и два непроизнесённых слова: «Летальный исход».

Она трётся об меня, зарывается в кофту носом, вдыхает запах своего геля для душа с манго и улыбается. Знаю, что улыбается. Это нетрудно почувствовать, нетрудно узнать и угадать.

– Всё, – говорит в грудь она, – отпускаю тебя. – Но не отпускает.