Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 8)

– Ты противоречишь своим словам.

– Как любая уважающая себя девушка, да.

И как любой уважающий себя человек, через несколько секунд она отрывается от меня и позволяет подняться. Ещё предлагает чай напоследок, остатки пиццы, капли вина, сыра, только бы я задержался на чуть-чуть, а я и сам не знаю, чего хочу. Хочу, чтобы завтра не наступало. Только домой хочу вернуться, положить полотенца на дно и в чемодан, укрыться одеялом и крепко-крепко спать, как спал рядом с Высоцким, который оберегал меня от всех проблем и бабок на свете.

Я киваю Ленке и встаю с кровати. Полтора часа обратно. На пруд не заглядываю. Обхожу всех псин стороной. Когда одна из них лает на пробежавшего мимо чёрного кота, её хочется пнуть, чтобы заткнулась и не визжала. Так же иногда хочется пнуть баб Нину. Несерьёзно. Или серьёзно. Я не разбираюсь. Собак же я не пинаю, потому что знаю, так непринято. Так, Рана, не делается, у псин этих есть хозяева, они сами тебя изобьют, ты готов к этому? Выстоишь? Или сам скулить будешь, как сука, моля о пощаде за то, что сделал? Думай, прежде чем делать. Мысли впереди действий, не наоборот. Да, не наоборот.

В этот раз бабку не беспокоит, где я был, с кем. Возможно, Вика сказала, что я ушёл к девушке. Про Ленку Вика только это знает. Что она якобы моя девушка. Не мог же я ей другого сказать, верно? А обманывать её я бы не стал. Кого угодно, но только не Вику. На ужин ожидал плов с крупными кусками мяса, а на десерт всё те же блинчики с самодельным вареньем и покупной сгущёнкой.

В комнате затыкаю проём между ручками полотенцем, снова перекладываю одеяло, взбиваю подушку. В этот раз переодеваюсь сразу, не ложусь в уличном, а ещё не забываю полностью умыться. Пересекаюсь с Викой, которой желаю удачной крутки11, а сам думаю, как хорошо сегодня будет спать, все условия для этого созданы, ведь с завтра начинаются рабочие дни.

***

Утром перекидываю одеяло и подушку на диван, а баулы заталкиваю в чемодан, который отставляю к стене. Баб Нина уже встала, приготовила завтрак и ждала с телеком меня. Ничего не говорила, думала, куда себя пристроить, а я ел, тихо, незаметно, чтобы ничего и не говорила дальше.

– Шура, – всё равно говорит.

– М? – пихаю в себя хлеб, делаю вид, что очень занят завтраком, и заполняю рот горячим чаем, обжигая глотку.

– Ты в комнате – в комнате своей убрался?

– Ага, – или сделал что-то наподобие.

Главное, чтобы одеяло и подушка были не на полу, и чемодан показательно не разевал пасть, будто я собираюсь в него сложить свои пожитки и смотать на другой конец России, где ко времени Москвы добавляются семь часов.

Уверен, когда я уйду, она всё равно зайдёт в мою комнату и посмотрит, что там, как стоит, где лежит и пороется в вещах. Главное, ценное забрать, деньги, телефон, чтобы её жирные пальцы не добрались. От неё и так запах плиты остаётся, что даже усилий прикладывать не надо, чтобы догадаться, все её халаты этим пропитались. Маслянистый Зефирный Человек.

Смотрит на меня сморщенными глазами-изюминками, что в ответ я не могу не посмотреть. Ждёт чего-то. Чего ещё? Что я там пропылесосил? Знает же, что меня не было, когда я бы сделал это. Я выполнил необходимый минимум, остальное – потом. Будет, но потом, не сейчас. Чего прицепилась? Взгляд отведи, если ничего говорить не будешь, бабка старая, ты…

– Шура…

– Что? – не выдерживаю я.

Она треплет свои волосы, зарывается в седые пряди отросшими ногтями с треснутым белым лаком, дышит глубоко и прерывисто, будто сейчас приступ хватит. Если хватит, первым делом я Ленке позвоню, она-то точно знает, что делать. Подскажет. Таких ситуаций у неё миллион было. Эта будет лишь одна из многих. Но бабка ни разражается: ни приступом, ни словами, только дышит беспрерывно и надрывно, копошится своими зефирными пальцами в волосах, разматывает гульку и начинает собирать её снова, наматывая по кругу.

– Что такое, баб Нина? – повторяю я. – Мне скоро уходить. Я бы пошёл собраться.

– Если надо – если надо, Шура, иди, собирайся. Я тебе всё погладила, и рубашку, и штаны. Иди, собирайся. Потом поговорим, много – много времени у нас. Конечно много, ты же никуда не денешься. Куда тебе? Кто тебя?.. Да никто…

Я сжимаю вилку, вместо того чтобы засадить её в стол или кинуть в тучную зелёную, подёргивающуюся фигуру. Такое здесь обо мне мнение: никому ты, Шура, в этом мире не нужен, никому, кроме нас, поэтому оставайся, у нас тепло, хорошо, сытно, жирно, всё есть, ты только деньги приноси, остального не надо, делать ничего не надо, ни готовить, ни убирать, всё сами, а ты деньги приноси и сиди спокойно, накормим, оденем тебя, приголубим, кто тебя примет ещё с тремя приговорами? Кто тебя полюбит? Кто тебя жалеть будет? Вот был бы жив Высоцкий, это был бы он. И относился он ко мне, как к человеку, и пофиг, что надо было бы самому за собой следить: готовить, мыть посуду, санузел, полы, полки, комнату надраивать, но я бы был с ним, а он был со мной. Но не сложилось. Не получилось. Вова, какой же ты большой дурак, сына оставил…

– Тогда я пойду. Спасибо за завтрак.

Тарелку в раковину, а себя в комнату, по пути забирая с сушилки вешалку с моими вещами. Никуда мне собираться не надо. Не так рано. Рано меня приучил вставать отец. Кто рано встаёт, тому Бог… Оно и понятно, чем раньше встанешь, тем длиннее день, только я не понял, зачем мне этот длинный день, если в нём ничего нет. А если нет, то он тянется бесконечно долго, но привычка есть привычка, и я дорожу ей, как воспоминанием о Высоцком. Одно из тех, что я ношу с собой, в себе, рядом с сердцем. Нет. В самом сердце.

Смотрю в угол, на чёрный с приоткрытой крышкой чемодан. Зовёт меня, говорит, пошли Рана, полежим, совсем немного перед выходом, надо сил набраться, спрятаться от мира, чтобы потом дать ему отпор. Он ведь такой этот мир, правда? Не любит ни тебя, ни кого бы то ни было ещё, никого не любит, никого не принимает. Все чужие, нет своих, и ты один, и Вика – бедняга, черепашка одна, и Ленка тоже, постоянно только сериалы смотрит да винище своё пьёт, только бы забыться, оградиться от всего того, что преследует на работе выездной. У бабки, наверное, тоже что-то такое есть и у тётки, не зря же она в комнате прячется и телек смотрит. Её телек, в отличие от телека баб Нины, лишь незаметно бурчит. Я не слышу его даже ночью, а бабкин слышу, когда открываю дверь своей комнаты, хотя моя комната и кухня в разных концах квартиры.

Вещи с паспортом в сумку, кофту и штаны на себя, кепку на голову, тело за порог без слов прощания. В «Пятёрке» покупаю пару дешёвых энергетиков, которые держат только за счёт переизбытка сахара, а не как обещает производитель, за счёт витамина C, который он услужливо вбросил. Таурин и сахар – вот что должно нас держать. До метро, а оттуда в центр. В раздевалке толчусь с хостес и барменами.

– Привет, Саш. – И не сразу ведь соображаю, что это мне.

Кто угодно, Рана, Шура, но не Саша и Александр.

– Привет.

Сумку кидаю в шкафчик, с вещами иду в туалет, там и переодеваюсь. Единственное, что мне нравится в работе официанта, – это рубашка с длинными рукавами. Я люблю длинные рукава и штаны, потому что они скрывают руки и ноги, потому что так я в безопасности, почти так же, как в чемодане, который теперь стоит на своих колёсиках в углу комнаты и ждёт меня до вечера, когда я к нему вернусь, уложу на бок, достану из него баулы, накрою одеялом и сам стану его содержимым, как море вещей, которые могут в нём поместиться. 45х70х25 всё-таки.

Меня определяют работать в зал, а не на веранду, чему я несказанно рад. Кондиционер есть и здесь. Ещё один жаркий, назойливый день я бы не выдержал, пусть и под навесом. Двенадцатичасовая смена начинается со лживой улыбки, почти как у Хмурого, до которой я не дотягиваю, но за которую мне иногда перепадает несколько соток чая. А раз перепадает, то уже и не так плохо. Мои личные деньги, которые пойдут на энергетики. Больше не на что тратить, остальное бабка тратит и сготавливает дома на сковороде.

Повтор заученных блюд, разъяснение состава, который написан в меню, название граммовки, которая стоит там же, известный ответ на вопрос: «А у вас есть вай-фай?» Хотел бы я, чтобы его не было, чтобы сказал «нет», и не объяснял, что нужно регистрироваться по номеру телефону, ведь не каждому человеку это дано понять. Я думал, что дано, но нет, как бы ужасно это ни казалось.

День тянется удручающе долго. Ноги завывают, когда я без дела стою на месте, людей почти нет, меня отпускают пораньше. Меньше часов к оплате.

Я еду на свой район и по привычке заруливаю к пруду, на котором пасутся коричневые утки. Как обычно, без самцов, своей девичьей компанией. А вокруг ещё носятся трусцой псины. Я высматриваю одну, но нигде не вижу чёрно-коричневого окраса. И почему я её ищу? Зачем? Или я выискиваю белую футболку? Глухонемого парня, с которым бы моя жизнь могла измениться? Нет, жизнь так просто, от появления одного человека не меняется. Если бы так случалось, все бы искали себе «того самого», «ту самую» и находили бы, потому что искали бы очень плотно. Так, как никогда бы не сидели за учебниками в школе, как никогда бы не штудировали материал перед парами, как никогда бы не прибеднялись перед родителями за лишнюю тыщу в собственном кармане. Это был бы тот ещё стимул для движения вперёд.