Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 5)

Я смотрю на смирно стоящую рядом овчарку. Ждёт. Не показывает язык, не открывает пасть. И что мне сказать её хозяину? У тебя псина, и мне это не нравится? Я не общаюсь с глухонемыми? Зачем мне вообще знакомиться с парнем?

Я оттягиваю угол рта и снова мотаю головой. К чему вообще это? Даже не смотрю на него. Он блокирует телефон и убирает его. В задний карман джинсов. Кивает пару раз и машет рукой. Вот и славно, никаких вопросов, никакого, почему ты? Потому что. Кому это надо? Мне не надо. Мне хватает. Хватает всего, что есть. Честно. По горло. С головой. Тем более у него псина, и сам он псиной наверняка провонял, а я это ненавижу больше всего. Это и гонит прочь с пруда.

Возвращаюсь к своему многоглазому, скрюченному рогалику-дому. В лифте поднимаюсь на двенадцатый этаж. На кухне бабка смотрит телек и опять что-то про политику, Вика и тётка Райя в комнате, я мою руки и закрываюсь у себя. Шкаф, стеллаж, собранный диван, стол и стул у окна, открытый чемодан и два баула на полу.

Я поправляю одеяло внутри чемодана, который купил на рынке у китайцев за три с половиной тысячи. Большой. 45х70х25. Такой в ручную кладь не возьмут, только в багаж. В такой вещей на килограммов двадцать-тридцать поместиться, а на деле помещаются все шестьдесят. Подушку забираю с дивана и кладу рядом, а сам ложусь в чемодан и накрываю себя половиной одеяла, прижимая ноги к груди.

Рёбра от ручки врезаются в бок, но я привык. С самого детства врезаются, просто их нужно затыкать полотенцами. Завтра заткну снова и будет немножко поудобнее. Но мне и так удобно. Так комфортно и хорошо, особенно с подушкой под головой. Вчера почему-то не подумал положить, всю шею отлежал, а теперь нормально.

За дверью шаркает тапочками баб Нина, встала около моей двери, замерла. Стучит, но я уже сплю, меня нет. Я закрылся, я спрятался. Меня Высоцкий спрятал, тот самый Вова, который большой дурак и ничего путного, баб Нина, не сделал, но он сделал, просто ты этого не знаешь. Своего сына ты не знаешь и никогда больше не узнаешь, а я знаю, какой он. Какой он сильный, крепкий, крутой, как он улыбается и смело смотрит в лицо опасностям, потому что знает, опасность надо разобрать на составляющие, и тогда её можно будет преодолеть. Маленькому Ране этому нужно было научиться, большой Рана этому так и не научился.

Бабка снова стучит, а я утыкаюсь носом в подушку и хватаю рукой крышку за спиной и накидываю на себя. Плотно она не прилегает, из-за моих плеч, поэтому я разворачиваюсь, даю ей опуститься, а меня – погрузить во тьму, подальше от стуков, солнечного света белых ночей, Хмурого и дела, которое надо выполнить, потому что только мои навыки могут помочь.

Он брешет. И бабка брешет. И глухонемой парень тоже зачем-то брешел. Познакомиться со мной?

Дрожащая рука тянется к замку.

Я бы и сам не пожелал с собой знакомиться, только если вот так. Когда я в чемодане.

2. Язык жестов

Утро встречает запрелым воздухом внутри чемодана. Я откидываю крышку и впускаю лёгкую прохладу, которая быстро сменяется летней удушливостью из-за открытого окна. Ни в комнате, ни в квартире нет ни вентилятора, ни кондиционера. Единственное спасение – минимум одежды, который я себе позволить не могу.

Переодеваюсь в домашнее, а уличное собираю в клубок и сую в пакет для стирки. Ещё нет восьми, но баб Нина уже на кухне. Шумят и телек, и сковорода. Я уверен, встала она где-нибудь в пять и прошлась по всей квартире, пока мы спали, поменяла розовый халат с фиалками для уборки на голубой для готовки и пригвоздила себя к любимой плите.

Ванная занята.

– Вика, – стучу я, – там место будет? Или тебе принципиально?

Она что-то мычит в ответ и дёргает ручку, которая не поддаётся. Сначала нажать, а потом прокрутить, но с утра она об этом забывает. Открывает мне дверь с зубной щёткой во рту и ползущей по подбородку пеной. Я ей киваю, протискиваюсь и принимаюсь за то же, усаживаясь на бортик ванны. Она садится рядом после того, как закрывает дверь. Стоит запах жареных блинов и плесени. На ночь опять кто-то закрыл дверь, а вентиляция тут не ахти. Но ничего, баб Нина возьмёт стул и с утра весь потолок протрёт антиплетенью, и будет он снова чистый и белый.

Вика легонько толкает коленкой и достаёт телефон. Показывает мне скриншот персонажа из «Геншина». Мальчик, вроде как, с кроличьими ушами и зелёной прядью. Выбила9, видно. Я показываю ей большой палец, а она довольно задирает подбородок. Паста течёт по шее, и я щёлкаю её по носу. Она привередничает и идёт отмываться, что-то говоря: «Рана-Рана».

– Милашка же? – говорит, прополоскав рот.

– Но это не девушка? – предвижу я.

– Я могу показать тебе девушек, которые у меня есть.

– Ну как-нибудь, когда мы останемся наедине, без этих. – Киваю на дверь, подразумевая бабку и тётку, и Вика со мной соглашается.

Наш стол уже заставлен открытой сгущёнкой, вареньем, готовыми блинами, баб Нина же занималась фаршированием других. От вчерашних пирожков осталась пара экземпляров. Она и тётка Райя съели. Вот оттуда вес и берётся, поэтому они будут Зефирными Людьми и никакая активная деятельность от этого количества жира их не спасёт.

Жар волной обволакивает со стороны плиты, с окна ещё поддувает лёгкая завеса утренней прохлады. Но это ненадолго.

– Утро, – говорю я и усаживаюсь за своё место у стены и между вторым столом с рассадой.

На самом-то деле мне без разницы, кто насколько жирен, но образ жизни, который мне привил Высоцкий, говорит, ты здоров, пока здорово твоё тело, а ожирение – это не здоровó. А ещё худое тело явно лучше и подвижнее, и им проще пользоваться, нельзя такой массой, как у бабки, её только прятать можно в безмерные халаты, забрызганные маслом от сковороды. А меня зато в чемоданы можно.

– Шура! – охает она, будто и не ожидала увидеть. – Ты вчера – вчера-то где был? Звонила тебе, а ты трубку не брал!

Стоит ли ей напоминать, что я никогда трубку не беру?

– Гулять пошёл. В центре был, по Невскому гулял, неслышно было. Извини, – очередью говорю я и цепляю один блин для Вики, а второй для себя.

– Ты хоть предупреждай, а то тебя искать потом как? Не хочется, чтобы из полиции позвонили!

А должны? Мне же двадцать семь, а не семнадцать. Со мной и будут разбираться, а не с теми, у кого я сейчас по прописке живу. Позвоню только я, чтобы сказать, мне нужен адвокат, а какой адвокат? Рецидивист он, четвёртый приговор, какой ему адвокат? Всё на лице написано, повёлся он на план Хмурого и попал в беду, потому что не рассчитал все риски и выгоды.

– Всё же в порядке. – Макаю блин в сгущёнку и быстро сую в рот. Такие же жирные, как пирожки, но заметно приятнее, и тем не менее на лоскуты порвать хочется. Одна полоска, вторая, третья, и каждая погружается в рот, тянется, как липучка, как вывалившийся язык.

– Шура, не в порядке! За тобой глаз да глаз нужен!

– Ты поэтому ночью приходила? Я спал уже просто, слышал что-то, но думал, что это был сон.

– Не приходила я. – Ну а ей зачем врать. – Показалось тебе. Кроссовки твои видела, понятно, что пришёл, зачем – зачем мне к тебе идти?

Не она была? Я гляжу на Вику, и та быстро понимает. Мотает головой, заглатывая второй блин с черничным вареньем. Конечно, не она. Я бабкины шаги ни с чьими не спутаю, за год уже научился различать. За пару дней даже. Вику не слышно и не видно, она тихая девочка, приспособилась такой быть с громкой визжащей бабкой. Баб Нина же вечно шаркает и показывает своё присутствие, потому что надо обозначить – она здесь, я здесь, все меня слышат? Все меня видят? Все знают, что этот порядок обеспечен не чьей-либо рукой, а конкретно моей? Молодцы, и шаги мои запомните. Тётка Райя скользит, как змея. Шелестит полами длиннющего халата, который облепляет её широкую фигуру и собирает мусор по полу. В прошлом, когда лишний вес ей был несвойственен, этими же шагами она скользила по бальному залу, как мне рассказывала Вика, видевшая старые фотографии, которые сама тётка спрятала подальше, когда обнаружила, что дочь их отыскала.

– Значит, показалось, – отвечаю я и с аппетитом продолжаю есть, постепенно прилипая спиной к стене через чёрную кофту. По лбу течёт от пара с плиты.

– Вот именно, показалось. Делать мне нечего?

Конечно, нечего, только посмотри сама, чем занята постоянно, готовкой и уборкой, а об остальном подумать страшно. Никаких других мыслей. Ещё магазин. Всё. Может быть, поликлиника. Теперь всё. И куда здесь можно вставить хоть что-то другое? Куда угодно, если она не будет утопать в своих меняющих цвет халатах.

– Блины вкусные, – замечает между делом Вика, чтобы переключить её внимание, и смотрит черепашьи на меня – с поддержкой, как в «Шевели ластами»10, – спасибо.

– Кушайте-кушайте! Я ещё готовлю!

А чтобы ещё она делала, правда?

Сложенные конверты один за другим идут в рот, я вытираю руки о салфетки, глотаю ещё несколько блинов с рисом и фаршем. Перед тем как ухожу, Вика тянет за рукав:

– А можно к тебе?

– Если меня Ленка отошьёт, пойдём погуляем.

Её это предложение устраивает, и я ухожу к себе. Достаю размутуженный телефон и пишу Ленке. Предлагаю встретиться. И без меня прекрасно понимает зачем, поэтому лишь пишет, что сначала она досмотрит сериал, а с меня бутылка винища, на моё усмотрение, но не дешевле трёхсот рублей, Рана, хорошо, не хочу завтра на смене суточной блевать из-за палёного пойла. Вике сообщаю, что сегодня погулять не получиться. Она вздыхает и грустно опускает острые плечики, а я тормошу её, приглаживаю длинные волосы.