Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 4)

– Я найду информацию, хорошо, – кивает уверенно Хмурый, и я отсасываюсь от банки, – но тогда я хочу получить от тебя хоть какой-то залог, что я сделаю это не зря.

– А то, что ты соберёшь информацию для своего дела, тебя это не устраивает? – Меня уже начинает развозить, я искренне улыбаюсь и говорю развязнее.

Говорить развязнее перед Хмурым сложно даже Бобу и Марли.

– Мне инфы так много не нужно, она пустая.

Пустая, говорит. Я откровенно ржу, откидываясь на спинку кресла и утыкаясь в пружину. Какое же у него самомнение! Подумать только, и это в двадцать три! А что у меня? Ни-хре-на. Три приговора есть. Круто же? Круто! А у него незапятнанная репутация. До слёз обидно. Потому что я вспоминаю Высоцкого, который всему учил, а я всё испортил. Каждое его слово, которое теперь вырывается неконтролируемым смехом из моей глотки, а этот поток истерики никто не думает останавливать. То ли нравится, то ли ждут приказа со стороны Хмурого, то ли Хмурый думает, что мне так пиво в голову ударило. Да всё сразу, чего мелочиться? Никогда не стоит мелочиться, особенно на таких, как я.

– Юмора тебе не занимать, – еле выдавливаю из себя сквозь смех и боль в спине от пружины. – Пустая она… Как ты вообще работаешь?.. Нет, знать не хочу, как-то работаешь. Я так не работаю.

– По крайней мере, результаты у нас на руках, верно?

Я выдыхаю и смотрю на него затуманенными глазами.

– Да, верно. Поэтому ищи, а там решим, что я тебе буду должен. Тачку могу разобрать. Своими руками. В одного.

– А ты умеешь?

– Нет, но могу научиться. У меня же есть… «Навыки».

Хмурого это радует. Почему-то радует. Будто какие-то навыки у меня действительно есть. Я считаю, что для него у меня есть совершенно другие навыки, но как он достанет информацию по делу и по дому, там и решим, что именно ему от меня нужно, какую роль я должен буду сыграть, и эти двое – Боб и Марли – тоже ведь должны своё делать. Боб на стрёме, с тачкой, а Марли таскается с инструментами, на подхвате у Хмурого. Хмурый работает один, а эти двое его страхуют. Он никому не верит, а тут меня вызывает, чтобы я вместе с ним в доме шастал. Явно же не просто так, нашёл он мне применение. Как же. Не верю я ему, но пока мы оба играем в друзей, всё нормально. Мы ведь играем, в этом есть своя выгода. Для обоих, я полагаю. Для меня хотя бы халявное пиво за его счёт.

Поднимаю банку и улыбаюсь довольно. Тост без слов, с одними эмоциями. На этом обсуждение заканчивается, как и моё включение в то, что они все говорят. Боб и Марли на протяжении дня и вечера пытаются угодить Хмурому и расщедрить его, рассказывают анекдоты из книжки «1000 и 1 анекдот», что-то про «фротник» и «фторнек», про то, что гадюки своих не кусают, а Марли говорит о том, как его дед на работе стал свидетелем того, что личный водитель замдиректора разнёс в хлам машину, когда выезжал из гаража. Оторвал бампер, с которым в багажнике ехали до мастерской. Хмурый всё выслушивал с улыбкой, несмотря на своё прозвище, хмурился он куда меньше моей бабки. Это она должна быть Хмурой, а он Улыбакой, только и я, и Боб, и Марли понимаем, насколько сильно прозвище Хмурому подходит, просто мало кто об этом знает. А кто не знает, тот счастливчик и может спать спокойно, думая, что «Улыбака» Хмурому подходит в сто раз лучше.

К вечеру я трезвею и уношу ноги, не забывая достойно поблагодарить Хмурого, опустившись морально ему в колени. Он это ценит, забывает обо всём том, что я мог себе позволить наговорить. Или он позволял мне такое говорить, потому что видел во мне какую-никакую ценность из-за тех навыков, которыми бы хотел воспользоваться. Кто знает. Может быть и так. Может быть, я ценней его медуз, только тачку водить не умею, а значит, быстро с места мы не свалим, Боб в этом плане по ценности меня перевешивает, а подачки таскать, как Марли, я подавно не буду. Так что эти двое – идеальный инструментарий для Хмурого. Вот что значит, удачно сошлись.

Заглядываю по пути в «Пятёрку», покупаю хлеб за четырнадцать рублей и направляюсь к пруду во дворах. Рыхлая земля, песок, трамвайные пути, минута красного света, двадцать секунд зелёного, пешеходный переход, детская площадка и рукотворный пруд с полукругом металлических скамеек, вокруг которых шествуют курлыкающие голуби, сразу заприметившие в моих руках пакет. Я топаю, отпугиваю их и смотрю на воду, на круглых коричневых уток с парой фиолетовых перьев. Все самки, ни одного самца. Будто они здесь своей девичьей статей прячутся от спермотоксикозных селезней, которые в приступе осеменения готовы разорвать утку, лишь бы она не досталась другому самцу. Дикая природа удивительна тем, насколько жестока к своим собственным созданиям может быть. Вот уточки тут и прячутся.

Я раскрываю пакет и начинаю разбирать ломтики хлеба, а потом кидать в воду. Утки ловят сигнал, голуби тоже, только на воде они сидеть не могут, барахтаются, а я смеюсь. Жалею их и немного отщипываю им, кому-то кидаю целый ломтик и смотрю, как они борются безумно за него, отрывая по кусочку и отгоняя крыльями друг друга. Ещё немного крошу и закидываю в воду, откидываюсь на спинку и вздыхаю спокойно, когда пружина не упирается в спину, как нож в чьей-то руке, который сделает тебя инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Корочки хлеба кидаю уткам, а мякиш скатываю в шарик и прицеливаюсь в воду, в коричневую маленькую голову с жёлтым, плоским клювом, который говорит «кря-кря», не попадёшь, улечу, далеко-далеко, а ты, Рана, не улетишь, будешь тут сидеть на железе, париться в своей одежде, дышать тяжело и прикармливать уток, чтобы кидаться в них хлебом, улететь же ты не можешь, вот и играешь в войнушку с теми, кто кинуть в тебя в ответ ничего не может, в халат с фиалками пирожок же ты не кинул, верно? Не кинул. Тебя бы за это самого убили.

Мимо проходит человек, а за ним, счастливо мотая длинным хвостом, шерстлявое чучело. Я кидаю мякиш в пруд, не целясь в уток, а потом смотрю на псину, а за ней вижу новую. Время вечерних прогулок, и именно здесь, на этом тупом пруду, куда прихожу кормить тупых уток и голубей. Уродливые мопсы, кривоногие питбули, истеричные чихуахуа, чау-чау с некрозными языками, тощие, скелетоподобные борзые, счастливые до безумия, будто с лоботомией и со слюнями на выверте грязные псины, которые вызывают омерзение и желание взяться за ключи в кармане покрепче и проткнуть им глаза, только бы не смотрели. Не заикались, не скулили и не гавкали. И хозяева этих «верных друзей человека» ничуть не лучше, такие же идиоты с лоботомией, которые никогда не думают о других.этих «верных друзей человека» ничуть не лучше, такие же идиоты с лоботомией, которые никогда не думают о других.

Выдыхаю через рот и запрокидываю голову, только бы не видеть это ходячее, четырёхногое недоразумение. Но я слышу, как они дышат через пасти, знаю, что они высовывают языки из-за жары, слышу, как шкрябают когтями по плитке, проходя рядом, и под кофтой спина покрывается гусиной кожей, которую хочется сорвать ножом для чистки картофеля, одним слоем, уверено, точно, быстро, без заминок.

Я тру мокрый лоб под кепкой, а животное дыхание звучит у самого уха. Псина будто забралась на скамейку, села рядом со мной, и её поганая пасть торчит перед моим лицом, будто это я хозяин, будто это я должен что-то сделать, она от меня ждёт миски воды, палки, команды. Просто умри, сгори заживо. Такое сможешь сделать, лучший друг человека?

Хлеб кончается, я остаюсь без дела, а собаки – нет. Слоняются по кругу, трясут своей шерстью, хозяева переговариваются между собой, бабка рядом слащаво говорит: «Какой чудесный щенок. Чем вы его кормите?», а девке не хочется говорить, но из уважения давит улыбку, как я хлебаю пиво вместе с Хмурым. Картина один в один.

Я хочу дождаться, когда потемнеет, и только тогда пойти домой, но понимаю, не потемнеет. Сейчас же лето. Белые ночи. Прекрасные белые ночи для того, чтобы утки постоянно плавали в пруду и никуда не улетали, потому что светло, можно подольше чилить в воде, выпрашивать хавку, а я уходить всё равно не хочу, несмотря на блохастое шествие мохнатых монстров.

Склоняю голову, смотрю на уток, на торчащие зелёные кувшинки икраем глаза замечаю чёрно-коричневую овчарку.

Овчарок больше всего ненавижу. Эта на поводке, но без намордника. Люди говорят, что в первую очередь намордник и поводок нужны для того, чтобы уберечь собаку, я хочу, чтобы в первую очередь эта хрень защищала меня. Чтобы на меня никакая псина бешеная не бросилась, подобно этой раздутой твари. Хозяин бредёт за ней. Проходит мимо и возвращается. Я это понимаю только из-за собаки. Та же овчарка, тот же поводок.

Парень в белой футболке встаёт передо мной и начинает махать руками. Я даже успеваю подумать, что за представление, а потом вспоминаю всех тех продавцов сувениров в поездах, что мы видели с Высоцким, когда переезжали с места на место, всех тех глухонемых, что я видел в метро, и вот этот чувак был таким же – глухонемым. А я был похож на человека, который знает язык жестов?

Мотаю головой из стороны в стороны. Не понимаю я тебя, и он это улавливает. Достаёт телефон. Печатает. Быстро. Пара движений и показывает мне экран.

«Привет.

Я – Глеб.

Познакомимся?»