Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 3)

Часто подлиз в группе, шестёрок, сравнивают с гиенами из «Короля льва», а эти двое – точные копии медуз из «Подводной братвы»7. Один в один, только дреды им надо отпустить и закупиться шапочками самого Боба Марли.

Я усаживаюсь за свободное продавленное кресло с торчащей пружиной. Принесли его посреди ночи с мусорки, кто-то выкинул, мы заприметили, хотели облагородить, зашить, пружину спрятать, но руки так не дошли.

Хмурый из рюкзака кидает пиво. Ему без разницы, когда пить, утром, днём или вечером, так же как бабе Нине пофиг, когда готовить. В этом они схожи, и в этом их сходство заканчивается. Я щёлкаю банкой, даю жёлтой пене стечь по пальцам и присасываюсь к тёплому пойлу. Хмурый смотрит, ждёт слов. Благодарности. Идиот, забыл сказать.

– Спасибо, мне этого не хватало.

А раз дал что-то он, я тоже должен что-то дать взамен. Это очевидно, но Хмурый только улыбается. Не как Высоцкий. Нет. Хмурый улыбается лживо, но ему все верят, потому что так улыбаются праведные, чистивые. Хмурый научился. Хмурый и сам не выглядит так, как выгляжу я или Боб с Марли, из всей нашей компании – он самый адекватный, самый нормальный, самый человечный человек, на которого бы девчонки посмотрели и сказали: «Блин, если он реально так смотрит на меня, то я и не против». Девчонки никогда не против таких.

У него эталонная внешность. Эталонная внешность среднего привлекательного человека, и даже мелкая тату на лице его не портит. Наоборот, добавляет этого самого – отличающегося компонента, который поможет этому среднему человеку выделиться. Под правым глазом египетский глаз. Что-то на -джет. Сантиметр-полтора. Строго, со вкусом. Сам Хмурый говорил что-то про то, что тату находится с правой стороны тела, что тату это правого глаза – символ солнца, всё это вместе – символ мужественности. Каким образом это всё является символом мужественности, я не понял. Да и какая разница? Ему не хватает того, что у него висит между ног, чтобы называть себя мужиком или как? Нужны какие-то ещё подтверждения? Если так, то смешно, потому что Хмурый не выглядит таким человеком, которому нужно что-то доказывать, это все остальные должны ему доказывать свою пригодность, мужественность и женственность.

– Как дела? – бросает мимоходом он, тоже прикладываясь.

Я делаю вид, что осматриваю гараж, будто вижу его в первый раз. Нас разделяет скелет разобранного пару лет назад автомобиля. Тоже его работа. Успешная. Ждёт, когда ещё один подгонят. Уже заприметил, нужно выкинуть старый, ненужные детали, чтобы внести сюда новую пташку и препарировать её, а потом распродать. Лёгкая работа, но не по его профилю, поэтому и хранятся тут запчасти несколько лет, да и с машинами проблемнее, чем с другими материальными ценностями. Правильно с ними надо, чтобы не вычислили, не вышли. Аккуратно надо, так же как не позволять себе отращивать волосы для горшка.

– Нормально, – смотрю на Боба и Марли. Они палят в ответ, не понимают, чего я прицепился. Улыбаюсь им гадко и поднимаю банку. – За вас!

– Рана, ты знаешь, о чём я спрашиваю. – Начинается.

Конечно, я знаю, о чём он. Высоцкий мне бы такую глупость не простил. Нет, простил бы, он мне всё прощал, я же его сын, единственный, любимый сын, но он бы долго говорил, как должен был догадаться о том, о чём Хмурый говорит. Я должен. Никто не говорит в этом мире прямо, все ходят обходными путями и всем от тебя, Рана, что-то надо, поэтому смотри сам, вычисляй их раньше, чем они сдадут и поймают тебя, ты первый, а не они, иначе тебя поймают. Вот так говорил Высоцкий.

– Я говорил, что сейчас ещё не могу.

– И когда сможешь?

Боб и Марли таращаться. Ждут, когда препарируют меня, а если Хмурый этого не сделает, они тут как тут, готовят свои щупальца, чтобы ужалить меня, свернуть в водоросли и засунуть в пасть рыбе-тачке.

– Когда будет безопасно…

Прежде чем я заканчиваю, Хмурый откровенно заливается, стуча рукой по подлокотнику своего стула. Боб и Марли поддерживающе улыбаются, а мне не до улыбок. Это ему смешно, а мне нет. Вообще, ни разу нет.

– Ты ведь знаешь, никогда не будет! – Он утирает выступившие слёзы. – Скажешь тоже! Насмешил… – А я его действительно насмешил, аж самого пробирает от этого. – В этом деле только одно правило, Рана, – серьёзно говорит он, – не пойман – не вор. – Всплеснул руками, будто это самое простое, что можно сделать. Не быть пойманным за кражу. – Это всё, что от тебя требуется.

И что мне надо на это ответить? Круто, да, надо сделать так, чтобы меня не поймали. О’кей, тогда я просто никуда не пойду, чем я и занимаюсь постоянно, когда отказываю тебе, Хмурый. Алё, приди в себя и пойми уже, что мне это не всралось. Но он не поймёт, ему это не надо. Ему нужно, чтобы рядом с ним был я. Почему-то ему так надо.

– Очкуешь? – сочувственно спрашивает он, сводя брови. Делает вид, что вот это-то он понимает. Издается надо мной, и его мразотная улыбка делу не помогает. – Наверное, я бы тоже, если бы три раза сидел. Три раза – это дофига!

Боб и Марли ликуют: «Да, дофига!», так и хочется гаркнуть на них: «Посидели бы с моё, так бы не говорили!», но я лишь вздыхаю и закатываю глаза.

– Ну раз знаешь, зачем предлагаешь? – Я демонстративно пью его пиво, намекая, ты меня приглашаешь, знаешь, что я отвечу, но повторяешь этот ритуал из раза в раз, понимая, что я скажу, в чём профит? В чём прикол? Подоставать меня решил? Решил показать, какой ты крутой, раз тебе всего двадцать три, ни разу не сидел, а на поприще преступлений ты успешнее меня? Да, пожалуйста, мне какая разница? У меня баб Нина по комнате шастает, ищет краденые телефоны и кошельки, пинает мои чемоданы и баулы, причитает, что в комнате срач и я ничего не делаю, а тут ты кичишься тем, что у тебя вся мужественность с правой стороны.

– Потому что ты один такой, – ещё серьёзнее давит он и отставляет банку, наклоняясь над коленями, поближе ко мне. Но между нами всё равно скелет. Труп, остатки, кости, когда-то чего-то живого и работоспособного. – Мне нужны твои навыки. Они так не умеют. – О Бобе и Марли, и те согласно кивают.

Как с ними удобно: когда надо – кивают, когда надо – смеются, когда надо, уверен, и плакать, и умолять будут, всё сделают ради главной шишки.

– Найди кого-то такого же. Тебе труда не составит. Ты же крутой. – Так и говорю. – А я так… Рядовая пешка, которую ловили и ловили, а сейчас живу с тремя бабами и веду типа честную жизнь, – от которой воротит до висильной улыбки, – тебе нужен такой человек?

– Мне неважно, какую жизнь ты ведёшь, мне важно, что ты умеешь делать. – Думал, что этим отпугну, а ему без разницы. Вижу цель, не вижу препятствий. Он как Спирит8, уверенный в себе жеребец. Такой бы хоть где выжил, такой бы не дал себя поймать. Он – не я. Я – все эти остальные лошади в загоне, которые только с восхищением смотрят на дикого, необузданного жеребца. – Я говорил, ты получишь больше нас всех. И мы все с этим согласны. Разве риск не стоит того?

Риск быть пойманным и остаться без жилья с четвёртым приговором? Ему кажется, что стоит? Реально? Что у него в голове? Или это я уже такой старый, что тридцатник бьёт в голову и я не бросаюсь на амбразуру? Нет, это отец всегда так говорил, сначала ты думаешь, всё взвешиваешь, вычисляешь, решаешь, анализируешь, а потом делаешь выводы и принимаешь решения. Ты никогда не решаешь просто так, потому что «риск не стоит того». Если не стоит, мы не идём. Стоит только тогда, когда вычислены все переменные, так всегда было правильно и таким правильным для меня остаётся, а не то, что предлагает Хмурый.

По сравнению с Высоцким оратор из него такой себе. Ещё слишком молодой, опыта не набрался, да и меня не знает. Мало знает. Добиваю банку и прошу следующую. Хмурый спокойно мне её передаёт. Спокойно ждёт от меня ответа, не торопит. Что он точно умеет, так это ждать. Возможно, поэтому и не поймали. Потому что знал, как надо действовать, а я просто бестолочь и неудачник, который даже не может последовать заветам отца, а ведь обещал всеми силами.

– Мне нужно больше информации. – Щёлкаю кольцом. – Что, кто, куда, сколько… Пока ты не соберёшь эту информацию, я тебе ничего не скажу. Я не пойду туда, не знаю куда.

– То есть всё-таки согласишься?

– Не соглашусь, а подумаю. Я не могу согласиться вообще на то, о чём не имею никакого представления.

– Я описал тебе в общих чертах.

– А мне в общих не надо. Мне надо в конкретных, чётких деталях, когда я спрошу тебя, сколько людей в окру́ге и кто когда уходит, и ты мне скажешь, кто и куда, и когда, понял?

Хмурый вида не подаёт, он умеет держать себя в руках, а я разогнался, почувствовал себя важной птицей, как Высоцкий, делаю вид, что я – это он, но всё ложь, и Хмурый знает, что я играю, что я несерьёзно, но если он даст мне эти сведения, если я их подтвержу, я задумаюсь над тем, чтобы ввязаться в дело, потому что шанс не будет казаться таким призрачным, потому что это будет уже почти так же просто, как своровать телефон из заднего кармана шорт у девицы днём.

Информация – это то, что нужно для того, чтобы упростить жизнь или полностью её сломать.

Заглатываю пиво. Что бы отец сказал? Так ли надо поступать? Он бы сказал, что ты, Рана, должен сам решать, тебе уже двадцать семь, пора уже самому, пользуйся тем, чему я тебя научил, но решения принимаешь ты, мальчик взрослый. Взрослый и самостоятельный, пусть и живёшь на шее у трёх моих родственниц. Трёх таких же Высоцких. Только ни одна из них не похожа на отца. И в кого он такой пошёл? В своего отца. А я в него нет. Только пытаюсь быть похожим, а сам непонятно в кого пошёл. В подражателя жалкого, который может только представлять, что говорят другие, напоминать себе о том, как было и как может быть.