Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 2)

– Шура… – вздыхает она и окончательно портит наш диалог. – Ты же лучше – лучше своего отца… Не будь как он…

Проблема в том, что он никогда и не говорил «сраный». Ему это не было нужно. В отличие от меня, он был реально как Высоцкий, наученный, начитанный, ему всегда можно было только поражаться, как он додумался, как он научился, как он всё это узнал? Или все отцы в глазах сыновей такие? Крутые бати, которые даже в засаленной майке с дырками, пивным животом и матами через слово вызывают тонну уважения, потому что показали, как менять в машине масло? Этого Высоцкий мне никогда не показывал.

– Зачем – зачем тебе быть как он? – Вика берёт второй пирожок – вроде как с яйцом, и принимается отщипывать, как я, тесто, пока баб Нина не видит. – Помер, как собака, тебя оставил, и на кого? Ни на кого! Бросил, ни о чём не подумал, никого не предупредил! А если бы мы тебя не нашли? То чтобы было? Господи, помилуй, страшно – страшно представить!

– И спасибо вам за это, – говорю между делом.

– Шура, пойми, это всё ради твоего – твоего, а не чьего бы то ни было ещё блага! Кому это ещё нужно, кроме тебя? – Могла бы ради моего блага спросить, а что мне надо, ровно как и у Вики, уверен, она даже не знает, что «Геншин импакт» так называется, а про кучу персонажей я вообще молчу. – Дурак был Вова, ой какой дурак, не уследила я за ним… – заныла. Неожиданно быстро, но тихо, прячась за спиной и шумом от сковороды, а Вика снова потёрла мои штаны своей тапкой и покачала головой.

«Не слушай её», – шепчет мне губами, отрывая по кусочку теста и протягивая мне, будто я сам не в состоянии сделать. И кто из нас старший? В этой семье старшая она – это однозначно, а я тут так, на время, прибился в гавань год назад, что-то делаю, комнату занимаю, а из-за меня Вика должна с мамкой своей спать на раскладушке рядом с кроватью, но не жалуется, ни разу не сказала, что это я козёл такой, выгнал её, потому что мужик и должен спать отдельно от всех Высоцких в этой квартире. Ничего мне не сказала, не посмотрела укоризненно или хмуро, как баб Нина, нет, она, пожалуй, одна, кто смотрела и думала, а почему к Шуре такое отношение? Да и называла она меня нормально. Нормально, когда ни бабки, ни тётки не было рядом. Потому что они не понимали, как можно человека – родного человека называть по фамилии. Это ненормально. Ну а мне нормально, сам же прошу, и отец меня так называл… Привык, мне моя фамилия – больше имя, чем настоящее и «Шура» тем более, которым меня пичкает бабка постоянно.

– Господи, помилуй… – Она махает полотенцем и перепрыгивает к раковине, полоскает лицо, Вика принимается нормально есть пирожок, а я – вытирать пот со лба длинным рукавом. – А чего вы не едите? – замечает наконец-то. – Я ради кого – ради кого готовила? – Руки в бока, брови на глаза. – Ешьте давайте! Пока не съедите, не уйдёте! – Подскакивает к плите, а я приближаюсь к Викиному уху:

– И умрём мы от ожирения и холестерина.

Та кивает с таким видом, будто у неё не только черепаший взгляд, но и голова – большая, неподъёмная, и панцирь на спине тоже.

– Это самое тяжелое, – заключает она, – хочу, чтобы меня спас Кэйа…

Всё, что я знаю, что этот Кэйя – кто-то мужского пола из «Геншин импакт», но мне знаний достаточно, чтобы понять: этот персонаж ей милее тучной бабки в голубом халате в фиалку, да и вообще – я окидываю взглядом заставленную кухню: подоконника нет, два стола, за одним мы, на втором контейнеры с зелёной рассадой, под ними банки-склянки, табуретки, на нашем столе тарелки, корзины с печеньем и конфетами, кружки, соли, перцы, всего и побольше, а со стороны бабки вся кухня, а места мало, но ей есть где развернуться. Я бы и не удивился, если бы она сальтуху рубанула. Она бы смогла.

Я беру пирожок с яйцом и встаю. Треплю Вику по длинным волосам и говорю, что вкусно.

– Шура! Куда с едой в комнату?!

– А тёте Райе можно, а мне нельзя? – кричу из коридора. – Я доем до того, как в комнату зайду!

– Шура!

Шура-Шура, ну что ты делаешь? Послушай бабку, уважь её, сколько можно? Так я ведь постоянно, я – не мой отец, разве я уже её этим не уважил? Она же этого хотела, она этого больше всего хочет. Ну а я бы хотел быть вместе с отцом, а не здесь. Как Вика сказала, если бы мне было куда пойти, я бы пошёл за ним, но он был против. Он всегда был против этого. Так и сказал мне. Сказал, что я дурак. Но сказал это не как бабка, он так никогда не говорил, улыбался мне слабо, трогал за лицо, щёки, лоб, виски, трогал, щупал кожу, чтобы убедиться, что я тёплый, мягкий, что я здесь, с ним, на самом деле, что я – не плод горячки и болезни, и говорил: «Ну что ты, Рана, вернулся? Я же говорил, бежать надо. Дурак ты… Дурак. Поймает он тебя… Поймает…» А отец не хотел, чтобы меня поймали, никогда этого не хотел. Он хотел защитить меня любой ценой и прятал постоянно, ото всех, чтобы никто не прознал, я сам себя сдал с потрохами, не убежал, вернулся, показался. Сам виноват. Сам виноват, что оказался здесь и должен выслушивать бабку. Ну хоть тётка мозги не компостирует и то, только потому что из комнаты не вылезает. Не может. Не умеет уже. Приросла, наверное, кожей к кровати, отрезать надо скальпелем, приедут когда-нибудь врачи и будут её на живую резать, а потом вчетвером нести, потому что двое не справятся. Шучу. В туалет же ходит, значит, отлипает, не могла бы отлипнуть, под себя бы испражнялась, и тогда бы терпеть не смогла Вика и забила бы тревогу. Или ей хватает того, что мать даёт деньги на «Геншин» и позволяет играть с компьютера пару часов вечерком? И поэтому можно замолчать о проблемах? Вполне можно, если такова цена маленького детского счастья.

Доев пирожок и облизав пальцы, я переодеваюсь. Меняю чёрную кофту на серую, и несмотря на то, что «Озон» называет её «тонкой» при тридцатиградусной жаре за окном это не имеет значения. Это неправда. Она не тонкая. Это всё обман. Домашние штаны тоже заменяю уличными, но и здесь ситуация не лучше, и то, что меня действительно спасёт под солнцепёком, – кепка с прямым козырьком.

Лето удаётся на славу, знойное, жаркое, без дождей, а мне это всё мучения. Поправляю кепку и выхожу в коридор, прикрывая дверь. Замка у меня нет. Есть внутри, но не снаружи. Зачем тебе, Шура, закрываться? Что ты там прячешь? Тебе есть что прятать? А раз нечего, то и закрываться незачем. Оттуда бабка и знает, что у меня срач в комнате, что чемоданы и баулы валяются, и одеяло вместе с ними. Заглядывает, проверяет, чтобы ничего лишнего не затесалось. Я уверен, она ещё и по моим вещам шарится, но что самое необходимое, я всегда ношу при себе. Что необходимо, я никогда не оставлю там, где это могут украсть, где за это могут предъявить, а она может, а мне этого не надо. У неё и так в мозгах слишком много власти, больше повода давать ей я не собираюсь.

Вике машу рукой из коридора, баб Нине ничего не говорю, а дверь закрываю с обратной стороны. Шлёпаю пешком двенадцать этажей в прохладе затхлого, пахнущего мочой подъезда, а следом окунаюсь во влажную духоту улицы. Ткань липнет к телу, воздух оседает каплями в горле , я машинально тру рукой под кепкой, поправляю её и набираю темп до гаражей. Благо хоть идти недолго. Каких-то десять минут, которые я рыскаю по теням, только бы не ступить на солнце. Потому что «солнце – это лава», а сгорать заживо я не хочу. Сгорю, как Терминатор, и я не «be back», уж точно «не».

По пути вижу девчонок, не моих ровесниц, младше, всех раздетых, в топиках, коротких шортиках, с перекатывающимися складками ягодиц и виляющими из стороны в сторону бёдрами, но в первую очередь я думаю о том, что не стоит так вот класть мобильный телефон в задний карман. Он точит и его легко забрать. Одно движение и нет твоего айфона последней модели, который ты ещё неизвестно как достала, через родителей, парня или сэкономив на своих зубах, а мне ничего не стоит протянуть руку и взять его. Взять так, чтобы ты ничего не поняла, надо ли оно тебе? Почему люди ни о чём не думают? Им их вещи не нужны? А руки тянутся. Одна девчонка оборачивается. Думает, что я пялился на её зад. Самое время сказать: «Следите за своими телефонами, они могут выпасть», а если они сериаломанки, то могут ответить: «Чёрт его дери, да это же из «Святого Майка6»!»

Не скажут, точно не скажут, перешёптываются между собой, вместе смотрят, а я сворачиваю к гаражам. Среди множества цветных линий нахожу наш. Открыт, захожу без стука, все уже собрались. На меня обращают взгляды, а я лишь подтягиваю улыбку, которую хочу отбросить от себя не меньше, чем бабкины пирожки.

– Привет, Рана, – в своей учтивой манере говорит Хмурый и тянет руку.

Не пожать её у меня нет права. Он сам хватает, сам сдавливает, трясёт, будто мы закадычные друзья, а на лице та самая улыбка: «Мой друг пришёл, поприветствуете его все. Ну, Рана, скажи «привет». Чего молчишь, не скажешь?»

– Привет, – выплёвываю ненароком я, переводя глаза на Боба и Марли.

Вот эти двое закадычные друзья и нет, совсем не одно целое, но при этом образец того, как два совершенно разных человека могут быть абсолютно одинаковыми. Ещё и подстриглись оба под горшки, и теперь их совсем не отличить, как бы я ни старался, только по глазам и угадывай, у Боба они карие, а Марли – серые, волосы у обоих цвета канализационной грязи, кожа бледно-серая и загар её почему-то не спасает, одежда будто из одного гардероба – мешковатая, одутловатая. Иногда мне кажется, что они меняются. Что видел на одном, вижу на другом. А ещё зубы, зубы одинаково кривые и той же степени желтизны.