Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 13)
«тебе из-за этого никогда не досталось? Не задирали?»
«Нет. Мне повезло. Либо я ничего плохого не слышал, либо меня оберегали. Родители вложились в моё развитие, в то, чтобы я стал членом общества, который ни в чём не нуждается и может жить самостоятельно».
«и ты можешь?»
Он кивает, а мне от этого мерзко. Он может. Ничего не слыша, ничего не говоря, только печатая буквы на телефоне и показывая своей собаке рукой, что делать, он может жить самостоятельно, может быть полноценным членом общества, а ты, Рана, кто ты такой? Чего ты достиг в своей жизни? Ты жив, здоров, видишь, слышишь, дышишь, сам своим ртом говоришь, своими ногами ходишь, но живёшь у родственниц, которые никуда не отпускают, а если отпустят, назад не возьмут. Если промахнёшься, никого за твоей спиной больше не будет. Все отвернутся, а единственный человек, который был за тебя горой и за которого ты костями бы лёг, сам лежит в земле и уже давным-давно разложился. Костей, наверное, тоже не осталось. От Высоцкого ничего не осталось, даже креста государственного.
«Рана, ты как?» – Глеб подносит к моему лицу телефон, слепит экраном так, что хочется отбросить, кинуть в воду.
«давай посидим».
Показываю на хлеб, потом на уток. Устраиваемся и кидаем им кусочки. В этот раз без мякишей и желания попасть по жёлтому крякающему клюву, круглому коричневому телу, хлопающих по воде крыльев или торчащих из воды лап.
Фрейя сидит со стороны Глеба на скамейке, наблюдает. Послушная девочка. В самом деле, умная сука, натренировал её, привил манеры. Если бы она ещё на месте не сидела, я бы не сдержался и пнул её под рёбра.
«Я могу задать личный вопрос?»
Мы уже дошли до таких вопросов? Я лишь жму плечами, не представляю, куда его может занести.
«Ты боишься собак?» – такие вот у нас личные вопросы.
«а ты их любишь?»
«Мне все животные нравятся».
Говорил же, мирный пацифист, вот кто он такой.
«я ненавижу собак».
«Прямо ненавидишь?»
«прямо».
«Есть какая-то причина?»
Есть, но для Глеба её не существует.
«мерзкие создания».
«Тогда я не буду брать Фрейю. Извини».
Ещё извиняется за что-то. Я же сам сказал, чтобы брал.
«собаки везде. Этого не изменить. Пока они меня не трогают, мне пофиг».
«Уверен? Разве тебе не будет спокойнее, если её не будет?»
Наверное, он прав. Будет спокойнее. Но тогда нам лучше встречаться вообще не здесь. Не во дворах, где пасутся одни собачники. Я выдыхаю. Надо решить сейчас? Или есть время подумать?
«потом скажу. А сейчас забей».
«Хорошо».
Крошим хлеб, кидаем уткам, пристраивающимся голубям. Фрейя не реагирует даже на них. Подставляет морду ветру, а Глеб её ласкает, чешет между ушами, под подбородком, а она довольствуется его вниманием. Больше его получать не от кого, только от своего глухонемого хозяина. Наверное, она счастлива. С таким-то хозяином, который, как минимум, не поднимет на тебя голос и орать без толку не станет, но если орать будет собака, сможет ли он это определить? Сможет ли её остановить? Или придётся разбираться с недовольными соседями с помощью переписки? Сложно быть глухим.
«Пойдём?» – спрашивает, когда хлеб кончается. Так не терпится пойти, а меня ноги не тащат, но я встаю.
Под кепкой копится влага, под подмышками тоже, на спине. Я вытираюсь, бреду, как по пустыне, не смотрю вокруг, только бы рядом со мной псины не было. Когда дует ветер, я готов так же пастью его ловить и глотать.
«Жаркое лето выдалось, да?»
О чём поговорить, если не о погоде, верно?
«жаркое, не то слово. Быстрее бы закончилось».
«Лето тоже не любишь?»
«люблю, но не тогда, когда жарко».
На самом деле, не люблю, но не хочу, чтобы он подумал, что я ко всему в этом мире прикапываюсь: к нему, к псинам, погоде… Много набралось, надо умерить пыл.
«Понимаю. Сам плохо жару переношу. Лучше прохладное лето, в районе 17 градусов».
А он понимает. С этим я соглашаюсь. Тогда можно спокойно носить штаны и кофты, и никакого дискомфорта, никакой прилипшей сзади ткани, и на кухне достаточно открыть окно, чтобы вся духота вылилась наружу, а не заплывала к нам, будто её приглашали. И мне проще, и Вике.
Мы выходим с пруда и идём к скверу, ходим между деревьев. Глеб подбирает палку и кидает её. Далеко-далеко, и за ней стремглав несётся Фрейя на всех парах, словно догнать эту палка – задача первостепенная, жизненно необходимая. Глеб этим наслаждается. Он делает так постоянно и продолжает любить, несмотря на то что происходит это каждый-каждый-каждый божий день.
«тебя она не задалбывает?»
«Она?»
«псина твоя».
«Чем?» – совсем не понимает. Искренне не понимает, чем собака может достать человека. И смотрит так, большими глазами, полными изумления, как тогда, когда я тронул его за руку, заставил посмотреть на меня, всё ему не то, всё ему не так, непонятно, странно. О чём я вообще говорю?
«что о ней столько заботиться надо».
И снова улыбка. Эта простая, ни к чему не обязывающая, ни призывающая, которая говорит: «Вот о чём ты», я всё понял, сейчас расскажу: «Я её люблю, я был готов, что на неё придётся тратить время, поэтому нет, не задалбывает. Она даёт мне достаточно, чтобы я не уставал».
«а что она тебе даёт?» – остаётся сначала непрочитанным, потому что псина несётся к нам с веткой в зубах, довольная, улыбается так же, как Глеб, а несётся почему-то на меня, и Глеб это видит, встаёт передо мной, быстро опускается на колени и ловит свою собаку, которая валит его на землю. Я сразу отскакиваю на несколько шагов, подальше от этой безумной фурии, которая, выпустив палку, принялась лизать его лицо.
Как можно позволить этой зубастой пасти быть так близко к своему лицу, к своей коже, своим глазам, носу, губам, языку? У меня в кишках опарыши шевелятся и объедают плоть живьём, пока я ещё дышу и по моим венам течёт кровь, а Глеб смеётся, зарывается пальцами в её шерсть, прижимает к себе, он бы ещё говорил: «Молодец, хорошая девочка, Фрейя, молодец, хорошая…», только если бы мог говорить.
Я отворачиваюсь, чуть подгибаюсь, прикладывая ноющие руки к животу. Их ломит, как при болезни и температуре в тридцать девять вместе с ознобом. И меня сейчас знобит в тридцатиградусную жару, когда по лбу течёт пот. Кажется, что сейчас ещё и стошнит поганым харчо, который я съел на ужин, всем жиром, мясом и рисом… Я выплёвываю жидкую слюну, которая копится во рту раз за разом, пока чужая рука не ложится на плечо. Я не могу испугаться, знаю, что это Глеб, что у него нет возможности написать, сказать что-то, но он дрожит, я это чувствую, и сам дрожу. Желудок бьётся, и я снова сплёвываю, падаю на колени и хватаю воздух ртом. Глеб успокаивающе гладит, а я вспоминаю, как говорил Высоцкий: «Чтобы немного усмирить рвоту, дыши через рот, Рана, правильно, через рот, спокойно, не волнуйся, всё нормально. Если стошнит, ничего страшного», но мне страшно, что все органы полезут наружу, и сейчас кажется, что полезут, и я дышу, а псина стоит рядом, я это знаю, слышу её скулёж. Жалеет меня. Какая-то псина – овчарка притом! – жалеет меня. Я плюю и закрываю глаза, а Глеб всё гладит по спине и гладит, а я трясусь, боюсь, что реально вырвет. Вывернет внутренними органами наизнанку, как куклу. Откашливаюсь. Продолжаю дышать через рот, а потом тру лицо рукой. Прошло. Просто прошло, ушло, успокоилось.
И стало в глазах светлее, а телу очень жарко. Перед лицом мобильный Глеба: «Как ты?»
Я не хочу брать свой и печатаю прямо на его: «Бывало и лучше». Сбираю сопли носом и протираю лицо, разворачиваюсь к нему, а он весь такой потерянный, запуганный, будто я всё-таки пнул под рёбра его псину, и он теперь не знает, что делать. Нет, наверное, такой, как он, знает, в ветеринарку бежать надо, вместе с псиной на руках. Или опасно? А как вызвать? Говорить же не умеет. Чтобы тогда делал? Просил кого-то? Да, просил бы, собачников-единомышленников хватает, а на меня бы заяву накатал, так ведь можно? Можно, за собаку свою с паспортом, где имя её официальное Фрейя, а фамилия – его.
«Можешь встать?»
«Хочу посидеть».
И я реально сажусь на колени, как сидел, а псина его хочет устроиться рядом, спиной её чувствую, но Глеб отгоняет рукой, жестом каким-то особенным, а другая его рука до сих пор на спине.
– Убери, – говорю и поздно понимаю, что не слышит. Забываю об этом.
Встряхиваю плечом, и он сам соображает. Умный мальчик. Умной девочке умный мальчик. У глупой девочки и хозяин под стать будет, это же логично…
Снимаю кепку и протираю ладонями лицо, затем поднимая его к небу. К небу, заволоченному зелёными листьями деревьев. Ещё кашляю, попёрхиваюсь.
«Сходить за водой?» – и тут его беспокойство. Откуда в нём столько? Ещё в людях не разочаровался? Похоже, что нет. Родители ведь о нём позаботились, всё дали, никто над ним не издевался. Повезло ему. Надо мной тоже никто не издевался, Высоцкий меня от всех защитил, но миру доверять я не научился. Я не как он, я не могу быть как он.
«Я могу и сам сходить, нужно посидеть».
Или полежать. Да, хочу лежать. На сухой земле, траве, с жучками, муравьями, которые могут заползти в нос, уши, рот. Но даже это не так страшно, как присутствие псины за спиной. Почему-то так сложилось.
«Хочешь домой?»
– Нет. – Я никуда не хочу. Я ничего не хочу. Я просто хочу застыть на месте и остаться тут. А лучше, чтобы здесь оказался мой чемодан, и я свернул себя туда, и меня отнесли в домик в деревне, где мы жили с отцом, и там бы я провёл всё лето, осень, зиму, там бы я умер, оставшись скелетом в чёрном футляре для одежды, носков и техники.