Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 14)
«Рана», – печатает он, а я забираю у него телефон. Не даю это делать. Не хочу больше ничего читать. Достало. Блокирую и отдаю обратно. Надеваю кепку и смотрю на колени.
Теперь надо восстановить дыхание, верно, Рана? Верно, папа. На раз, два – вдох, на три, четыре, пять, шесть – выдох. Понял? Повторяй. Раз, два. Три, четыре, пять, шесть. Не спеши, аккуратно. Всё получится. Плачешь? Не плачь, всё хорошо. Люди пользуются слезами других, никто не должен о них знать, особенно о твоих, держи при себе. Даже одному лучше не плакать, потому что заплачешь при себе, заплачешь и при них. Один раз? Хорошо, один раз поплачь, но потом возьмём себя в руки, хорошо? Молодец, хороший мальчик. Теперь раз-два, три-четыре-пять-шесть. Молодец. Ничего не болит? Не тошнит? Отлично, молодец. Я говорил, ты у меня молодец, Рана.
Да, тот Рана всегда был молодец. Нынешний Рана ни от кого и никогда больше не услышит молодец, только из воспоминаний, голосом мёртвого человека.
– Пойдём, – говорю на автомате и шикаю.
Киваю Глебу и встаю на ноги. Он за мной, а за нами и Фрейя, которая улеглась, примостив морду на лапах, ожидая меня. Могла бы и ещё дольше прождать.
«Куда пойдём?»
«без разницы. Куда глаза глядят».
«Тебе получше? Лучше не спешить?»
Именно так. Мне получше.
Так и бредём по скверу, между деревьев. Палку больше Глеб не кидает, но Фрейя носится туда-обратно, довольная и счастливая, и ничего ей в этой жизнь большего не надо. Глеб не испытывает её восторга, и это уже удивляет меня, думал, что он будет вместе с ней, так же радоваться, как собачка, происходящему, а он – нет.
«ты чего?»
«За тебя волнуюсь».
«а что за меня?»
«Тебе ведь плохо было».
Я пожимаю плечами. С кем не бывает. Триггернуло – как сейчас модно говорить. Псина всё-таки. Дело такое, тонкое. Как с ними по-другому? Мог бы, извёл всех, но не могу. Не дозволено. Меня за это зоозащитники покарают, и за эти мысли тоже. Так нельзя, они же живые, понимают нас, чувствуют боль, вон, а псина Глеба так вообще жесты понимает! У неё, наверное, самый высокий IQ среди собак, которых я когда-либо встречал, если вообще не по всей России! Я уверен, эта псина уникальная, но тем не менее – псина, что с неё взять. Вон, весело бегает, лапами перебирает, земля летит, хвостом машет, задыхается от жары, и всё равно довольная, будто выиграла эту жизнь.
«Давай всё-таки чего-нибудь купим?» – упрашивает.
Я сдаюсь, и мы возвращаемся. Идём в кофейню, где после восьми часов скидки. С собаками нельзя, оставляем на привязи, Глеб пишет, что будет, и просит сказать, а сам говорит, что оплатит. Так и делаем. Покупает нам по кофе и пончику. Пончики мы съедаем быстро, чтобы по одной руке друг у друга были свободными. Неудобно это, когда печатать постоянно надо.
«я тебе переведу».
«Не надо, – чуть ли не упрашивает. – Это из-за Фрейи, я понял».
А самому чуть ли не до скорби обидно, сожалеет, что взял псину свою, что мне так плохо стало. А мне от этого неприятно, из-за чего завёлся? Я толкаю его, он чуть скатан не роняет, ошалело смотрит на меня, а я хмурюсь.
– Придурок ты, – так и говорю, но ничего не пишу, пусть сам догадывается, что я сказал, может быть, он ещё и по губам читать умеет.
Но нет, не умеет.
«Что ты сказал? Я не понимаю».
«ничего. Забей».
«Рана». – Я снова позволяю себе забрать его телефон, а он этому и не противиться.
Не привык, что люди бывают такими наглыми, прямо из рук телефон забирать, а я могу.
– Ты до чёртиков правильный, аж бесит.
Рана, напиши. Я не умею читать по губам. Этому меня не научили.
– Всё нор-маль-но, – говорю по слогам, будто так он меня расслышит, и ещё громкости добавляю, чтобы точно делу помочь. – Понял? – Конечно, нет.
Телефон ему, а на своём: «забей, правда. Это от бабкиного харчо, она жирную еду любит, а меня от неё тошнит».
И от жирной еды, и от бабки, покрытой с ног до головы этим самым жиром, который трясётся на ней слоем кожи и сала, что его можно срезать, а потом обжаривать на нём те же блины и оладушки.
«Правда?» – с надеждой такой, что аж жалко его мне самому становится, и если бы я мог, так же бы, как его псина посмотрел, состроив брови домиком.
– Правда. – Вот это он почему-то понимает. Или хочет понять, но приободряется.
Активно стучит по экрану.
«Тогда надо попросить её не делать такую жирную пищу, а то это вредно для организма».
Я киваю для вида. Бабку ничто не переубедит делать всё таким, но приятно. Беспокоится тут обо мне, так беспокоится, как я сам о себе не беспокоюсь. Хороший мальчик. Глеб, какой же ты хороший мальчик, ровно как и твоя псина. Твоя богиня любви в собачьем обличии.
«а ты её так специально назвал?»
«Фрейю? – догадывается. – А как ещё?»
«богиня любви в скандинавской мифологии».
«Правда?» – удивляется он, чуть не выплёскивая кофе.
Он этого не знал? Как он этого не знал? Не специально?
«откуда ты тогда это имя взял?»
«Где-то прочитал и подумал, что красивое».
Мы смотрим друг на друга, жмём стаканчики в руках, а Фрейя, виновница, идёт впереди, машет длинным хвостом из стороны в сторону, трясёт телом, а мы смеёмся. Да уж, тупейшая ситуация. Я об одном, а он о другом. И так тоже бывает, значит.
Кофе выпивается, стаканчики летят в мусорку, а солнце даже не думает уходить. Светлое небо пронизывает нас иглами сквозь деревья. Фрейя бежит трусцой, вертится вокруг Глеба, на меня смотрит виновато, словно понимает, что была причиной моего состояния. Откуда бы псине, пусть даже такой, которая знает жесты, это понимать? Она умная, но не человек. Я даже Глебу соврал, а он поверил, с чего бы собаке знать правду?
Зеваю, а он хватает этот жест.
«Устал?»
«не очень спал сегодня, а завтра на работу».
Не знаю, к чему я это пишу. Ему-то есть дело до того, что у тебя там работа?
«Тогда по домам? Тебе и от меня отдохнуть понадобится».
Или всё-таки отлично понимает, что я соврал, и поэтому так аккуратен и внимателен. Я соглашаюсь, но только бы не оставаться в компании чёрно-коричневого мельтешащего пятна. Пусть бежит себе подальше от меня, кусать свой хвост и вылизываться.
«Тебя проводить?»
– Нет, – качаю головой.
«до пешеходного и по своим сторонам». – Глебу этого хватает, принимает, не противится.
Так и идём, без слов, без стука пальцев по экрану. Получается, что я провожаю Глеба. Отпускаю его с поднятой рукой, а через несколько минут получаю от него сообщение: «Хорошо отдохнуть и пусть рабочий день не будет тяжёлым».
Обо всём беспокоится, за всё волнуется. Он со всеми такой. Хороший мальчик. Такие люди миру нужны. Неравнодушные, небезразличные, которые на крик о помощи вызовут полицию, жаль только, что крик этот он не услышит, зато может увидеть. Всё что угодно может увидеть и начать действовать: кого-то позвать, кого-то попросить о помощи, кому-то передать информацию. Окажись такой рядом с домом, который заприметил Хмурый, и дело наше накроется, сообщит в полицию, что машина тут стоит, а в ней парень – Боб – в маске сидит, там на стрёме второй – Марли – а дверь приоткрыта, и свет говорит. Странно, непонятно, господа офицеры, разберитесь, пожалуйста, в том, что происходит, а моё дело доложить. Может быть, господа офицеры бы приехали даже вовремя, и успели бы кого-то повязать. Главное, чтобы не Боба, а то как мы уедем?
Дома воняет чесноком и луком, и я понимаю, что, скорее всего, сам провонял собачьей шерстью и слюнями. Баб Нина сидит у себя в комнате, а тётка Райя с Викой – у себя. Я не изменяю их традициям. Стягиваю с себя кофту и принюхиваюсь к спине. Никакого запаха, только влага. Нет ощущения чужого прикосновения. Псиной Глеб не вонял, хотя именно его руки секунду назад были в собачьей шерсти и с радостью копошились в ней, почёсывая бока.
Я принюхиваюсь ещё раз. Немного ближе к плечам, ближе к позвонку, и всё равно ничего. Будто меня никто не трогал, ничья рука и не касалась вовсе, только Высоцкий когда-то в прошлом, далеко в прошлом, эфемерным воспоминанием, а не глухонемой Глеб час назад с тёплыми и большими, как тарелки, руками.
Может быть, это я привык к запаху его псины? Рядом же ошивалась, бегала всё, вертела хвостом, башкой своей ошалелой. И смотрела так, Рана, ты чего? Я же тебе ничего не сделаю, Глеб мне сказал не делать – показал не делать, я хорошая, я его послушаю, на тебя не кинусь, правда, а с палкой случайно получилось, вы рядом стояли, я к нему бежала, к тебе бы не побежала, ты просто рядом был, правда, не подумай, я хорошая, я послушная, и хозяин у меня такой же.
Такой же… Я не сказал ему элементарного «спасибо». Прочитал и пошёл до дома, будто и не заметил. Сейчас отвечаю. То самое спасибо, которое зажал. «тебе тоже». Если на работу, если устал и тошнит от бабкиного харчо или своей псины. Не тошнит, я знаю, ты же хороший. Вы все хорошие, вы все молодцы.
4. Царские кудри
– Шура! – привычно визжит бабка.
Вика уже не реагирует, грустно ест свою манку с маслом и сахаром, опустив голову и желая прижать её к тёплому песку, тому самому, что рассыпается на оранжевой плитке в ванной, где мы можем быть друг с другом, наедине, без них всех и говорить. Всего лишь-то. О чём ещё мечтать в этом доме?
– Что такое? Я только проснулся. – Втискиваюсь между столами, задеваюсь ножку, звенят банки, трясутся листья зелени, сбрасывая капли.
– Ты вчера – вчера где был? – спрашивает так, точно мне столько же, сколько и Вике, если не меньше. – Опять трубку не брал! Сколько мне звонить нужно?