Виолетта Винокурова – Рецидивист (страница 15)

Я конкретно подвисаю. Ни одного от неё пропущенного не видел, а я всю прогулку с Глебом сидел в телефоне, потому что нужно было строчить-строчить-строчить, чтобы он прочитал, чтобы понял меня, «услышал», по-другому же не будет, и ни одного от бабки не было, ни разу не увидел, не сбросил, не подумал про себя: «Чего она ко мне пристала в мой законный выходной?» Не было этого, я уверен, а она такое говорит. В прошлый раз ведь тоже говорила, а я и не проверил… Надо посмотреть, сколько у меня там от неё пропущенным болтается. Будет очень смешно, если ни одного, а она мне задвигает вот такое.

– Гулял я, нельзя? – спрашиваю и дую в ложку с белой манкой. – Не всё же в четырёх стенах сидеть.

– А с кем – с кем ты гулял, вот скажи мне? Кто эти люди?

Понятно, ни с кем мне гулять нельзя. Сидеть должен в четырёх стенах, под её надзором.

– Алкоголики и наркоманы? Воры?!

Её заносит с полуоборота, что Вике становится некомфортно. Совсем некомфортно, будто прижимают лопаткой к антипригарной поверхности, а мне просто душно. Как обычно, во всей этой задымлённой паром кухне, по которой растекаются прозрачные брызги, которые в первую очередь оседают на ткани голубых фиалок и отвисшей коже, которая болтается из стороны в сторону, как холодец.

– Вова тоже с кем попало возился.

Опять отец. Опять о нём. Как она смеет своим поганым ртом о нём говорить?.. А Вика знает, как меня это бесит, трогает под столом тапкой, просит, умоляет посмотреть на неё, но я смотрю на жирную спину, за которой и плиты не видно.

– И что с ним стало? Ото всех понабрался! Нет чтобы чему-то хорошему научиться!..

Я думаю замахнуться ложкой, а понимаю, зачем мелочиться? Какой в этом смысл? Кидаю тарелку, и она попадает прямо в голову старухи. Белая каша расползается по седым волосам, мерзопакостной жидкой гульки, которая вылезла из жопы. Бабка не оборачивается, продолжает бормотать, и тогда я беру полную сахарницу. Она всегда полная, потому что каждое утро баб Нина сахар досыпает, чтобы всем хватило – всем: ей и тётке Райке. Кидаю в её спину, а она даже не шевелится, всё так же продолжает говорить об отце, будто это одна её единственная цель в этом мире, и чтобы я в неё не кидал, даже если бы взял нож и пырнул её, если бы взял сковороду с плитки и вылил ей за шею шипящее масло, она бы не замолчала, потому что не это важно. Поэтому и я сидел с ложкой и тарелкой за столом, вместе с Викой, которая гладила под столом и успокаивала: Рана, ты же понимаешь, она всегда такая, она ничего не знает, говорит это от обиды – от своей какой-то там обиды, грустно ей, наверное, только Ране не было до этого дела, дело было только до того, что произносил её рот, полный протезов и имплантов:

– Совести никакой нет сына оставить. Я бы никогда не оставила!.. Так он сам сбежал, надоумился же. Дурак, какой же Вова дурак. И что в голове у него было? Ни-че-го. И тебя, Шура, тебя втянул во всё это. Из-за него ты… Из-за него…

Хорошо искать причину в чём-то внешнем, хорошо сказать: «Это всё он», и сложить свои полномочия, но Высоцкий ни в чём не виноват, я сам выбрал таким быть, сам себе сказал, что хочу этим заниматься, потому что я хочу быть, как он. Всё равно не получилось. Высоцкий ни разу не сидел, а я – три. Увидев меня при жизни, он бы разочаровался: Рана, как так? Я же тебя всему учил, ну а ты что? Вот что ты наделал? Или бы так сказала бабка его губами? Наверное, она. Я не знаю, как бы отреагировал отец, узнав, что меня повязали, но, мне кажется, ему бы это не понравилось. Это бы сказало о том, что он не справился, не научил, не сделал, как надо, просто это я плохой ученик, а он… Он замечательный учитель, и всегда им был

– И водился он с алкоголиками и наркоманами, я-то знаю!

Что она там знает? Когда он с ними водился? Высоцкий не курил, потому что сигареты оставляют запах. Пил он крайне редко, когда приводил к себе женщин, и то, его стакан под конец вечера мог остаться полным, тогда как бутылка опустела, а его спутница уже лежала голой под ним. Он говорил в шутку, что я могу попробовать, если мне интересно. Пиво: светлое, тёмное, но я никогда не пробовал, потому что отец не пил. Никогда не видел его пьяным, он всегда был в трезвом уме и здравой памяти, и для него это было приоритетом. Наркотиков не употреблял по той же причине: не курил, не вдыхал, не кололся, я проводил с ним столько времени, что обязательно бы увидел. Кажется, здоровее человека, чем он, просто не существовало, тогда как все в деревенской округе курили, пили и ругались матом, Высоцкий оставался оплотом культуры и уважения ко всем. Ко мне в первую очередь.

Как поспал, Рана? Хорошо? Ничего не болит? Иди сюда, обниму. Ты холодный. Одеяло ещё нужно? Купим. Надо было раньше сказать. Хочешь пойти сегодня? Пойдём. А на дело? Тоже пойдём, надо присмотреться, поискать, кто у нас тут есть, что можно взять. Что-то определённо можно взять, верно? Верно. Рад, что ты со мной согласен. Почитаем сегодня? Что хочешь? «Старик и море»? Разве тебе от неё не грустно? Грустно, но хочешь? Давай, давай почитаем, сначала ты, потом я, потом снова ты и снова я.

А засохшая, сморщенная саранка всё стояла в бутылке и отсвечивала лучи солнца скрюченными лепестками.

Вливаю в себя по ложке манки, жду, когда попадётся комочек, чтобы сказать бабке, что она не справилась, что вот тут накосячила, но нет, она никогда в таких вещах не косячит. Это то, что она умеет отлично делать, поэтому я глотаю ложку за ложкой вместе с Викой, которая всё на автомате гладит и гладит, будто это стало таким же естественным действием, как дыхание и сердцебиение.

– Шура! Шура, ну ты-то чего молчишь, я же права?! – достигает пика, заходится рёвом.

Скажи, внучок, что я права, что сын мой сбежавший моральный урод и отщепенец. Делаю вид, что не слышу, и Вика останавливается.

– Бабушка, – говорит тихо она, – мне кажется, Ра… Саше тяжело об этом говорить.

– Да какой тяжело? Двадцать семь ему!

Вот и отстань от меня, раз мне двадцать семь. То следит за мной, то просит, чтобы поддакивал, то говорит, что взрослый и самостоятельный, и сам за собой следить буду. Что ей надо? Почему просто не оставит? Мне даже готовить не надо, сам буду. Умею. Отец научил, между прочим, потому что о себе нужно уметь позаботиться, но бабка кухню оккупировала, даже к холодильнику не подпускает, за всем следит.

– Я не хочу об этом говорить, – бурчу, чтобы не закричать.

– Что?! – орёт она, а я сжимаю ложку и думаю, что сейчас, когда она оборачивается ко мне, смотрит жидкими, водянистыми глазами, я действительно эту ложку кину в неё. – А со взглядом что? Разве я неправа? Кем он был?..

– Ты не знаешь, кем он был, – отрезаю я. – Ты ничего о нём не знаешь.

Мои слова её шокируют. В прямом смысле. Открывает рот, руку к сердцу прижимает, Вика аж из панциря вылезает и приговаривает: «Не надо, Рана, не надо, ты же знаешь, что сейчас начнётся, опять начнётся, опять за своё… Ты же не хочешь этого? И я этого не хочу. Никто не хочет».

– Я всё о нём знаю! Он – мой сын!

– Тогда почему сбежал от тебя?! – Ударяю ладонью по столу, тарелки с ложками зверят, чай из кружек выливается. – Ты знаешь, чем он занимался, пока его не было? Пока он был со мной?! Не знаешь! Ни черта не знаешь! И никогда не узнаешь, потому что тебе насрать, потому что ты думаешь, что лучше всех знаешь! И думай так дальше. – Я подрываюсь и ухожу к себе.

– Шура! – орёт она. – Куда – куда пошёл?!

Без разницы, к себе.

Хлопаю дверью и прижимаюсь к ней изнутри.

Тупая бабка, которая думает, что ей всё известно. Ничего ей неизвестно и никогда не будет.

Полыхает. Полыхает изнутри и растапливает устоявшийся ледник, а меня морит в чёрной кофте. Её хочется разорвать на лоскуты, освободиться из кокона, расправить крылья, улететь далеко-далеко. Но одному нельзя, взять бы с собой несчастную черепашку, мне же двадцать семь, наверное, можно, я бы позаботился о ней, потому что ей здесь тоже плохо. Так же плохо, как и мне. Вместе нам было бы хорошо, позаботились бы друг о друге и гладили друг дружку под столом ногами, чтобы привести в чувства. Хотя зачем? Там бы никого не было, не надо было. Для поддержки. Что бы сказать: я здесь, Вика, я здесь, Рана, мы здесь, и чтобы не говорить «Саша», не говорить «Шура», чтобы говорить «Рана» и не смущаться, не стопорить себя, не говорить: «Сейчас бабка услышит и по губам надаёт».

На чемодан времени нет. Есть только на то, чтобы собраться и свалить из квартиры. По пути стягиваю вещи с сушилки и засовываю в сумку. Даже на Вику не смотрю, снова хлопаю дверью и выхожу в подъезд, где несёт жареным луком и грибам на протяжении всех двенадцати этажей. Сначала я бегу, а между дворов иду медленно, петляю. Смотрю на время, чтобы раньше не заявиться на работу, а мне приходит сообщение от Хмурого. На аватарке начерченный гвоздём на двери машины убитый смайлик с улыбкой. Весь Хмурый в этом. Пишет, свободен ли я на днях. На днях я работаю, а он ковыряет, что, если я буду работать с ним, нигде в других местах работать мне больше не придётся. Если мне больше не придётся, то я перееду в тюрьму, вот что будет. И за меня ни одна Высоцкая не заступится, и Вика до своего совершеннолетия, за эти восемь лет обо мне забудет. Кто такой этот Рана? Какой-то левый родственник, который появился из ниоткуда, выселил меня из комнаты и заставил жить с мамкой. Хорошо хоть мамке пофиг, чем я там на компе занимаюсь, даёт играть два часа вечером – и достаточно, пусть и этого мало, чтобы пройти сюжет, прочитать пустые диалоги, завершить ещё одну арку по спасению человечества.