Виолетта Винокурова – Насильников (страница 9)

Она удивлённо поднимает глаза. И я понимаю, она правда не знает. Не понимает. Думает, будто я действительно проживаю сейчас подростковый бунт, защищаю личные границы, делаю вид, что взрослый, что мне всё ведомо. Нет, она понимает только отца, но не меня.

– Закончили, – это я уже харкаю и ухожу к себе.

Мама даже не пытается остановить, заговорить снова.

Отец так же, как и она, не думает, что его действия на мне отразились. Хоть сколько-нибудь. Это же он сидел, это же он был среди маргиналов, которые не побояться убить. Это он бедный и несчастный, а не я, у которого от бега ноги ломит, которому сняться деревья, который даже не думает заводить друзей. Заведу и они всё узнают, поймут, какая моя семья на самом деле, а этого нельзя допустить. Тогда снова буду разбираться я, а не мои родители, для которых жизнь школьника – это гипертрофированные проблемы, в силу острых чувств и бушующих гормонов. Мои гормоны уже отбушевали, и я думаю, сполна.

Банан кладу на стол, а сам падаю на кровать и хватаю мобильник. Не надо мне ни есть, ни пить. И выходить из комнаты. И совершать ошибок. Потому что все ошибки за меня совершать другие, а мне за них придётся отвечать.

Если бы была возможность этого избежать: не быть связанным, не нести ответственность за другого человека – я бы это сделал. Я бы это правда сделал, потому что это то, что может облегчить совесть. Даже если я изначально ни в чём не виноват.

Телефон ложится на грудь, а я смотрю в белый потолок. Такой же неказистый, как и блузка у Алисы. Больше в этой новой вселенной мне думать не о ком. Не о Надежде Константиновне и не о Алефтине Робертовне же. Просто потому, что ко мне они не липнут и интерес – именно такой, как у Алисы – не проявляют.

А заинтересован ли я ей? Я не хочу быть никем заинтересован. От этого одни проблемы. Я же не знаю, когда отца снова перемкнёт, и он решит сделать всё «ради нас». Когда я окажусь под ударом, когда на меня белые глаза посмотрят с ужасом и страхом, а ещё хуже – с омерзением и отвращением, которое будет выворачивать наизнанку через рот, вытаскивая органы, кости, боли и страдания.

Если меня никто не будет знать, так будет проще. Никаких поломанных надежд, разрушенных ожиданий, никакого: «Я был о тебе лучшего мнения».

«Я считал тебя лучшим человеком».

А я был. Я был лучшим, это люди стали хуже думать из-за отца. Его грех ложится на меня, и я несу его как свой собственный. Особенно тогда, когда информация разносится с секундным рывком по всему мире. Все знают, что Ярослав виноват. Виноват в том, кто его отец, пусть даже отца своего он не выбирал. Люди видят несколько иное.

Они видят преступление.

И я его вижу.

Голова на подушке тяжелеет, и я перекатываюсь на бок. Плечи тянутся напряжением, а глаза смываются.

Где бы я хотел быть? Куда мне стоило пойти?

В другой город? Или сразу в другую страну, где никто не будет допытываться до того, что случилось? Нет, если перееду, этот вопрос возникнет ещё не раз: «Почему ты переехал?».

Потому что жить стало настолько невыносимо, как с собственной фамилией, на которую я откликался ещё с детского сада, которую заучил уже в три года и носил с гордостью. Она же папина. Она же «семейная». Она связывает нас, объединяет.

То был другой мир с иными правилами, который я мог воспринимать и которого мог не остерегаться.

Смешно, как один поступок, решение одного человека переворачивает твою жизнь, и ты несёшься кубарем, не подозревая куда. Несёшься, пока не остановишься, пока не перестанут преследовать, когда ты поймёшь, что можно открыть глаза и никого перед собой не увидеть.

Зависеть от кого – больно. Неправильно. Жизнь должна быть в моих руках, и частично она находится. Я сжимаю её, оберегаю как только могу, но так же из рук её постоянно у меня пытается отнять мама или отец, которые так и хотят заговорить, эту жизнь в руках – кусок пластилина, кинетического песка мнут все, кому не лень: кто подойдёт в первый раз, тыкнет, вернётся, заговорит со мной и начнёт ваять свои фигуры на удобный для себя лад.

И что остаётся мне от жизни? Хранить её, оберегать, прятать, не дозволять никому прикоснуться, испортить, загадить, как лифт и арку дома. Казалось бы, собственная жизнь она ближе, меньше, чем целый дом, но оказывается, на удивление, доступнее. И если я снова доверюсь, откроюсь, то с ней что-то станет. Новое: худшее. Или лучшее. Последние два с половиной года это был первый вариант, на второй надеяться не приходилось.

Но я вспоминаю Алису Витте, эту девчонку, которую мои слова не задевают, которая мои слова понимает, и… со скрипом хочется надеяться, что будет лучше. Что она возьмёт ужасную поделку в руки и поможет изменить мне её, сделать по-настоящему лучше. Красивее. Привлекательнее. Но на других надеяться нельзя. Надеяться, значит, зависеть.

У Алисы давно здесь своя жизнь, с чего бы ей вообще влезать в другую?

Может быть, из-за того, что в своей ей слишком хорошо. Вот и ищет у других проблемы, а я так – попался, случайно, непреднамеренно. Новый ученик в начале года, закрытый, отчуждённый. Почему бы не полепить?

Почему бы… почему бы…

Мысли вязко утекают, заманивают меня за собой, и на крае сознания я понимаю, что дальше думать не смогу. И лень, и мысли путаются уже, когда мозг собрался нырнуть под воду глубоких сновидений. Туда меня он и приведёт: где не нужны мысли и переживания.

6. Она обитает здесь

Из мусоропровода наконец-то достали вонючий мешок, поэтому стоять в ожидании лифта, который взял человек на девятом этаже, а потом поехал на первый, не так мучительно. Только думаю, как бы бабка не показалась. Оглядываюсь на чумазую синюю дверь, обновляю ленту телефона, а он показывает один и тот же пост, пока лифт не возвращается на десятый этаж и не распахивает двери.

Я чуть ли не запрыгиваю, тыча на две кнопки: первый этаж и закрыть двери. На закрыть двери куда чаще и настойчивее.

Утренняя прохлада становится более явной, а пьянчуги во дворе до сих пор захламляют мусорки и скамейки. Орут песни и матерятся, несмотря на то что уже утро, что дети идут в школу. На них только укоризненно смотрят родители и быстрее ведут детей через плешивую арку, пройдя через которую, откроешь новый для себя мир. Если повезёт.

С кабинетами я уже познакомился, находить их не составляет труда. На моё место никто не покушается. Кажется, кто-то даже вздохнул с облегчением, что теперь можно за моей спиной укрыться, а ещё я иногда даже тяну руку и отвечаю на вопросы учителей. Не потому, что хочется выпендриться, а потому, что ответ в голове есть. Когда ответа нет, сам предпочитаю сидеть ниже травы.

– Яр, привет! – кричит мне со своего места Алиса, не подходя ближе.

Знаю, не смеётся надо мной, просто делает вид, что слушает старой просьбы.

Ободок, глаза, блузка – всё неизменно при ней. Отвечаю кратким кивком, и её это достаточно удовлетворяет, а Милана, которая только что подошла и успела заметит мой сухой ответ, закатила глаза и обратилась к Алисе. Та лишь засмеялась и махнула рукой.

Точно что-то обо мне сказала. Вот я и сформировал образ отщепенца, который никого к себе не пустит. Даже такую яркую звёздочку класса – Алису Витте. Почему я думаю, что она звёздочка? Просто похожа: ей не надо краситься, модно одеваться, вести себя напыщенно, чтобы привлекать внимание. На уроках она предпочитает отмалчиваться, уткнувшись в тетрадь, но с друзьями она всегда самая активная, всегда «получает пятёрки», ей всегда рады. Именно её присутствие может вызвать улыбки.

Я же… я ничего не могу вызвать у класса. Только у Миланы рвотные позывы. У отца – желание поучать, у мамы… желание оправдать отца. Вот и все мои функции.

Уроки проходят спокойно. Алиса не подходит, занимается своим, в столовой ест из контейнера панированные крылышки, говорит, мама решила выкрутиться и приготовить. Друзья её театрально вздыхают, а потом переключают тему. До меня долетает: «Приятного аппетита, Яр!» С набитым ртом, конечно.

На физкультуре я стараюсь бегать медленнее. Пусть не выполню норму, зато не буду делать себе больно. Ноги лишь фантомно доставляют дискомфорт и желание остановиться, но я держусь, поджимая губы. За школой снова позволяю себе круг постоять, а затем чуть ли не пешком идти, пока Факел не обращает внимание.

– Каморкин! – выкрикивает он. Наверное, кто-то спалил. – У тебя освобождения нет?

– Да нет, зачем оно мне. Руки-ноги на месте, – ухмыляюсь я, потому что ноги давно не на месте.

– Норму не выполняешь. Даже самый хилые справляются.

О как. Я хуже хилого.

– Потом нагоню.

– Нагонять не надо, что у тебя? Лень? Или реально какая-то проблема?

Реально проблема, но Факел её разбирать не будет.

– Лень. У меня типа адаптационный период. Я же не только в новую школу попал, но и переехал из другого часового пояса сюда. Не до конца акклиматизировался.

Факел не понимает, вру я или говорю правду, испытываю его или просто несу бред. Кто его знает. Тут всё намешано. Или это даже мои тайные желания. Я бы хотел, чтобы проблема была в часовом поясе и климате. Тогда бы я тут на своих битых ногах танцевал.

– Иди. Ещё круг, – выдаёт он, и я жму плечами.

На круг меня хватает, а потом я пытаюсь вытянуть ноги, когда сижу на стуле, чтобы те меньше напрягались. По-хорошему хочется сделать холодный компресс. Правда, где его в школе сделаешь? Вода есть, полотенец нет, а штаны снять негде – не голым же сидеть.