Виолетта Винокурова – Насильников (страница 10)

Перед тем, как я успеваю собраться в библиотеку, Алиса успевает мне положить на стол Крокант.

– Он не заслужил! – кричит ей из дверей Милана, и я думаю: а в чём она не права?

– Да ему это нужнее, знаешь, как у него мозги работают! – отвечает Алиса на ходу. – Пока, Яр!

Я даже спросить не успею, зачем мне эти конфеты, почему она их мне даёт и… куда она уходит танцевать после уроков? Как я понял, это здесь, в школе. Только найти надо. Но буду ли я искать?

Беру в кулак сладость и мотаю головой. Зачем искать? Зачем портить всем настроение своим появлением? Тем более, кто сказал, что на тренировку можно будет поглазеть? И… когда я ей заинтересовался?..

Не надо. Просто не надо.

С рюкзаком на плече встречаю Алефтину Робертовну, а потом устраиваюсь у окна. Уроки делаю быстро, тут ничего сложного. Повторение пройденного материала. А Чехов не идёт. Читаю и пропускаю мимо содержание жёлтых пахучих стариной страниц. Думаю об Алисе. О том, что она со своими подругами… что они вместе и делают то, что им нравится.

У меня ведь тоже такое было. Я тоже жил такой жизнью, пусть и друг у меня был один, зато он мне отдавал много своего времени, пусть и дел у него никогда не было мало. А сейчас я прозябаю один в библиотеке каждые пять дней, только бы не идти домой, только бы не встречаться с мамой, только бы не видеть отца.

Прекрасно. Изумительно. И отцовские жертвы стоили такого результата? Для него стоили, ведь не он прожил и проживает, и будет проживать мою жизнь.

Я тру нос и закрываю книгу. Подпираю щёку и смотрю во двор, где пестрят ещё зелёные деревья. Но видно, скоро это изменится, скоро краска поползёт, наступит настоящая осень и настоящие холода. А пока я буду в своём убежище, потому что на зиму его не закрывают.

Так и сижу час, достаю телефон, лазаю в нём, пытаюсь читать книгу, но всё катится мимо сознания, не попадает в желоб. К безделью присоединяется урчание оголодавшего желудка, и я окончательно закрываю книгу, собираю вещи.

Иду до первого этажа и прислушиваюсь, нет ли где музыки, нет ли где ритмичных шагов, но – увы, ничего. Только тишина опустевшего здания, в котором даже пятиклашка не пробежит с возгласами «Домой!»

Вырастаешь и уже не радуешься, что надо домой.

Дома семейство в полном составе. На сковороде шкворчат котлеты, а кастрюле варится картошка. Я тихо прикрываю дверь и проскальзываю по линии света. Родителей не видно, но слышно:

– Не подойдёт даже, – ворчит отец. Обо мне, о ком же ещё?

– Саш, ему просто привыкнуть надо. Новый город, школа… столько всего.

– Ему так ко всему привыкать надо, а к нам чего привыкать? Мы ему тоже новые?

Не новые, а сломанные старые.

– Не знаю, – отвечает честно мама, и я вижу, как она мнёт полотенце в руках, – но ты ведь знаешь, он уже не такой, каким был раньше. Не играет больше… и даже слышать о скрипке не хочет. Ничего ему не надо. Даже еды от нас еле-еле надо…

– Если ему ничего не надо, пусть идёт подобру-поздорову…

– Саш, ну ты чего, – а теперь она кладёт ладонь на его, потому что только так может успокоить нас всех – точнее могла. – Ты ведь так не думаешь?

– А как думать остаётся? Чего он хочет? Что ему надо? Не рад, что я вышел, что я рядом? Он бы предпочёл горбатиться, чтобы вам жизнь обеспечить?

Глаза сами собой закатываются. Кто, если не великий батюшка спасёт меня и матушку? Естественно, ему должны быть рады, его должны принять и руки ему целовать за то, что срок свой сократил. Сам. Договоришь с совестью. Какой человек…

Я цыкаю и ухожу к себе.

Так и слышу в ответ от отца: «Ну иди-иди, кто мы тебе?»

В том-то и дело, что теперь должны быть никем. Хотя бы ты, Саша.

И пусть своё присутствие я спалил, дверь закрываю тихо. Рюкзак – на пол, одежду – на вешалку, тело – неизменно на кровать, а в руки – увядающий телефон. И так мне тоже немного хорошо. В библиотеке не полежишь, а тут можно. Мягкая кровать. В этом отец тоже неизменно прав – крыша над головой, еда, не нужно беспокоится о том, что будет завтра, но вместо этого я беспокоюсь о том, что преследует меня из прошлого и нагоняет в настоящем. Тоже неплохо, да, Саш?

Но он считает, что все проблемы разрешились, когда он вышел. Вышел, вернулся к семье – мы стали полноценной семьёй, вы великолепны. Вы отвратительны.

***

За что хочется похвалить школу – так это за то, что теперь мне не нужно думать, куда девать себя, чем заполнять своё время, как это было летом, когда мы переехали и должны были держаться вместе в чужом городе. Съездить за продуктами, купить технику, понять, куда меня пристроить. Это было тяжёлое испытание, и, когда я оказывался в своей комнате, только тогда я вздыхал и расслаблялся. Только в комнате ожидали коробки, но мне они были даже приятнее, чем чрезмерно радостные родители.

Коробки уж точно не наврут и не обманут. Хотелось обнять их, хотелось разобрать их и собрать в одну большую, а дно положить себя, наклеить марки и отправить. Отправить в Аргентину, например. Далеко просто.

Но я оставался в своей комнате с коробкой вещей в руках, на которую положил голову. Вот и всё.

Пустая коробка роднее тех, кто был раньше.

Завтракаю своей запакованной порцией, а потом ухожу. На удивление тихо и мирно. Никого и ничего, только мусор под ногами, а дворник его будто не замечает. Какой-то старичок идёт к нему и говорит:

– Молодец!

Дворник вздрагивает, я присматриваюсь, думаю, что сейчас начнётся. Мне кажется, ничего хорошего.

– Всё правильно делаешь! – проходит мимо старик. – Кто-то это должен делать, спасибо тебе большое!

Меня как-то сразу отпускает. Привык, что все бочку на кого-то катят, а тут поблагодарили, ещё и дворника. Дворников кто-то вообще замечает? Сам парень моложавый, иммигрант, улыбается смущённо, а старик снова кричит: «Мо-ло-дец!»

Я выдыхаю и иду мимо.

Снова тихий день, никаких событий. То есть я не втянут ни в какие события. В коридоре пересекаюсь с Надеждой Константиновной. Надеюсь только отбиться добрым днём, но нет – не получается.

– Ярослав, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – жму плечами я. – Программа даётся.

– А с одноклассниками как?

Тут бы не оплошать, не сказать того, что вызовет лишнее беспокойство.

– Тоже хорошо. Если попрошу, помогут. Отзывчивые такие.

– Как здорово. – Надежда Константиновна резко опускает плечи – расслабилась. Правильный ответ, Яр, правильный.

– Я пойду, а то там договорился…

– Да, конечно. Не задерживаю.

Киваю только и убегаю.

Хорошо, что всегда можно прикрыться. Хорошо, что всегда можно приврать. Хорошо, что много говорить не надо, чтобы люди сами додумали полноценную историю. Хорошо…

По окончанию шестого урока сталкиваемся с Алисой в проходе. Пропускаю её, а она меня. Так и махаем друг другу руками, чтобы шёл другой. Алису это смешит, а меня – неожиданно – тоже.

– Так и быть, – говорю, – буду леди, – и прохожу первым.

– Подарок от джентльмена не забудь!

Алиса достаёт из сумки знакомые конфеты и вкладывает мне в руку.

– А ты танцевать? – спрашиваю я, замечаю и спортивную сумку у неё на плече.

– Ага.

– Без остальных?

– Ну да, у Милы репетитор по английскому, Ева пошла обследовать книжный магазин, – Алиса начинает загибать пальцы, а я говорю «понятно», и она прекращает, – короче, я, кроме понедельника и пятницы, одна. Они ещё в студии занимаются, а я тут.

– Почему? – удивляюсь я.

– Так исторически сложилось, – улыбается она. – Ты, если захочешь, заходи, – подмигивает. – Удачки.

Убегает быстрее, чем я спрашиваю, где она занимается. Преследовать её не хватает совести, поэтому иду к Алефтине Робертовне.

– Ты, случаем, не устал сюда ходить? – морщиться она, но не от брезгливости.

– А вы против? – Меняю книгу Чехова на книгу Гоголя.

– В библиотеке-то мало кто сидит, обычно книжки берут и дома занимаются, – она смакует свои губы, – или с репетиторами… но не сидят тут. А ещё компаниями сюда приходят! И галдят. Этого-то я не понимаю. А вот ты всё по делу, но самый – самый странный, Слава.

– Бывает, – роняю я, чтобы хоть что-то сказать.