Виолетта Винокурова – Насильников (страница 8)

– Ярик, доброе утро, – говорит мама, хотя на часах перевалило за час.

– Привет. – Кидаю себе пакетик и заливаю его тёплой водой.

– Как неделя в школе прошла? Сильно устал?

– Не устал, – хочу уйти, но мама цепляется за возможность поговорить.

Сам же игнорировал всю неделю.

– А как с одноклассниками? Подружился с кем-нибудь?

Подружился? Нет. Познакомился? С Алисой. Точнее она познакомилась со мной. Сама решила проявить внимание к тому, что сказал ей держаться подальше. Не держалась же, нашла способ подступиться, а я позволил. Распустился, что сказать. Слабину дал, мужи-ик.

– Нормально.

Тут мама и понимает, что говорить со мной бесполезно, а я вижу, что она принимает мысль, что говорить больше односложного «да», «нет» и «нормально», я не буду.

– А магазин-то хоть сходишь? – сдаётся она, опуская голову.

– Мам… – было начинаю я, но она ни с того ни с сего взрывается:

– Ярослав! Ну сколько можно!..

– Схожу я, – твёрдо перебиваю её и хмурю брови. – Список напиши, а я соберусь.

Она понимает, что вспылила зазря, всё покрывается красными пятнами стыда, а я ухожу к себе в комнату с едва тёплой кружкой и мерзким чёрным чаем, который хочется вылить в раковину, но я выливаю в себя и проглатываю раз за разом, пока не становится тошно.

В одной семье уже никогда не будет как раньше. Не будет лучше, не будет нового, а если кто-то из нас хочет в это верить, тому лучше отсюда уйти.

Быстро переодеваюсь и получаю от мамы в вацапе список. Так и выбегаю с телефоном, заранее проверяя, чтобы никого на лестничной площадке не оказалось. Не оказалось. И хорошо, действую быстро, пробираюсь к лифту и жму кнопку.

Смрад вчерашнего дня стоит в синих стенах, окно открыто настежь, а я ныряю в алюминиевую коробку. Иду по кромке дома, считаю машины, которые стоят на парковке и неизменно вижу одну, которую отсюда никак не увезут: у неё смят передний бампер, будто на скорости припечатались мордой в стену, а сама серебряная тачка обвязана прозрачной плёнкой – хотели запаковать её? Хотели так обезопасить или ещё чего? В чём дело, не знаю, но так она стоит уже не первый месяц. Мы переехали, и она уже тут была, и до сих пор стоит. Никому до неё дела нет, даже маргиналам, которые бы предпочли посидеть и представить себя за рулём. Возможно, руля там нет – и в этом всё дело.

Мир проснулся задолго за меня. Все копошатся, спешат. Кто-то в ресторан, ведь он работает с 12.00, кто-то по рынку, кто-то в магазин, кто-то с ребёнком спешит на автобус, а там до ТРК и в парк аттракционов. Я медленно плетусь, едва переставляя ноги, щурясь от солнца и не успеваю схватить воздух ртом.

Помидоры, огурцы, масло подсолнечное… а дальше не помню. Всякая мелочь, которую буду нести в двух огромных пакетах.

Мама ещё пытается втянуть меня в семейную жизнь, сделать вид, что я часть их семьи, но отец – отец, наверное, уже болт положил, только из-за мамы терпит меня. Были бы одни, реально сослал в детдом, а там варись, Ярик, как хочешь, если острить и оскорблять языком умеешь. Покажи, какой ты взрослый и самостоятельный. А он знает, не покажу.

Я трусло. Такое же, как он сам. Нужно ведь было в кого-то мордой лица пойти. Пошёл в отца.

В Пятёрочке уже бродят люди, не обойтись без постоянно: «Дайте пройти», а в мыслях: «Мешаешь, мешаешь, свали с дороги». В людных местах я постоянно испытываю стресс, он пополняется так быстро, так молниеносно, что, кажется, мысль с такой скоростью в голове не образуется.

Быстро копятся негативные эмоции, быстро поддаёшься плохим идеям, которые ты даже контролировать не можешь, а вот как от этого избавиться? Никто точно не скажет, или скажет: медленно и методично. Да, именно так – о-о-очень медленно. Соберёшь багаж ты быстро: навалишь туда воспоминаний, опыта, мыслей своих, эмоций злополучных, а потом думай сам, как разгребать.

Интересная тема для обсасывания, когда решаешь, какие огурцы взять среднеплодные или короткоплодные, потому что мама не написала, какие нужны. Просто огурцы. Просто возьми, Яр, а там уже решим. Но мне и дела нет, огурцы есть огурцы, потом будут либо пластинами, либо кубиками.

Обхожу зал несколько раз в поисках фарша, куриных бёдер, риса и укропа. Потерялся в пяти соснах, но, защиты ради, когда-то в моей жизни супермаркетов совсем не существовало – когда-то давным-давно, и мне всегда было проще подойти на кассу и сказать, что нужно. Пусть продавец побегает: он ведь знает, куда идти, что нужно, что лучше, ещё и сам посоветует.

Это я отлично помню, как дома – там, дома, не здесь, до переезда, и ещё больше десяти лет назад я не подозревал о существовании супермаркета, а те, что видел, совсем не внушали ужас и страх, они просто были двумя коридорами, по которым ты идёшь и собираешь свою «корзину», состоящую из детских лапок, в которые очень удачно попадают заграничные конфеты.

Рядом с домом не было ни супермаркетов, ни минимаркетов, а уж о гипермаркетах я узнал из сети. Это был маленький город, такой маленький, что не просто на ладони, в карман поместить мог, если бы я подумал взять его в ладошку и попробовать спрятать. И вот там я жил, там я ходил по маминым поручениям с её запиской, которую отдавал продавщицам, а они говорили, что я молодец, маме помогаю. Понимали же, что детская рука такие аккуратные буквы не выведет, а мужская, возможно, выведет буквы более суровые или более неаккуратные. У меня были вторые. Всегда вторые, но никто почерк поменять не пытался. Когда я уже сам взялся за него, стало поздно. Но больше трудно.

И так же сейчас ощущается изучение Пятёрочки – трудно. Одни и те же стеллажи, товары. Я иду не туда, возвращаюсь туда, где был. Сам удивляюсь и разворачиваюсь. История повторяется. Теряюсь, но не паникую. Взрослым, вроде как, паниковать не приято, тем более я знаю, где выход.

С горем пополам и без помощи консультанта (потому что не нашёл), собираю корзину и ставлю на кассу, там мне собирают пакет, и я всё оплачиваю детской картой, которая досталась мне ещё в четырнадцать. Так с ней и буду ходить до восемнадцати. Ровно до момента, пока родители не прекратят свой контроль за мной и за моими финансами, наставлением меня на путь семейный и всеобщего понимания.

Когда возвращаюсь, перебинтованная пищевой плёнкой машина стоит на месте. Никуда не подевалась, да и деваться ей, собственно, некуда. Несмотря на помятый бампер, шины не проколоты и ещё не сдуты. На вид, не сдуты. Трогать их я, конечно, не буду, и проверять ничего тоже. Странная машина, оставленная, вместо того чтобы быть утилизированной.

Без памяти, без хозяина, без работы.

Когда я поднимаюсь на этаж и двери лифта раздвигаются, сумасшедшая бабка, состоящая вся из шалей и с тележкой, охает и говорит испуганно:

– Господи!

Да-да, собственной персоной.

Я прохожу мимо неё, не роняя ни слова, но она уже начинает:

– Я что вам говорила! Тебе и твоей семье!..

Я только быстрее ухожу и забираюсь в карман в поисках ключей, а ей не лень, оставляет тележку и идёт за мной, приседая на уши:

– Дверь не открывать!

Достаю ключ и врезаю его в замочную скважину, крепко сжимая зубы и ручки пакета.

– Окна не открывать!

Дёргаю дверь и закрываю внутри, а она чуть ли не к щели лезет:

– И не орать!

Больная дура. Прицепилась же.

Я кидаю пакеты на пол и стаскиваю с себя кеды. Мама тут же подлетает, принимается радоваться и хвалить, благодарить за то, что я сделал. Напомнить, что было несколько минут назад перед тем, как я согласился, а она подумала, что я отказываюсь? В этой семье только так всё и происходит теперь.

– Ярик, а кушать хочешь? Хочешь, приготовлю что-нибудь тебе? Быстро яичницу пожарим? Или оладьи напечём?

Не она, а вместе. Потому что мы семья.

Семья, которой уже нет.

Есть, честно, хочется, только чай в себя влил, но среди зеленоватых пакетов я нахожу бананы и беру себе один. Этим и позавтракаю. Отобедаю. А потом вылезу из комнаты, чтобы забрать свою тарелку. Вылезу тогда, когда на столе только моя тарелка и останется, накрытая плёнкой, чтобы ни у кого не возникло вопроса, чтобы никто со мной не заговорил, даже не посмотрел в сторону.

– Ярик… – роняет потерянно мама, а я смотрю на неё. – Мне приятно, что ты мою фамилию взял. Обычно же так не принято, отцовская даётся… или на крайний случай двойную делают, но мы ведь понимаем, что ты это назло Саше… Но Саша же ничего не делал.

– Не делал? – следом повторяю за ней.

Они сидели вместе здесь, на этой кухне, когда мы только переехали. Когда ещё коробки друг на друге стояли, когда у меня в комнате было пусто и пыльно. Я тогда вышел из комнаты, воды попить что ли… или в туалет, просто вышел. Не хотел выходить, но вышел. Свет на кухне горел приглушённой, а там отец говорит маме:

– Я сделал это ради нас. Ради всех нас…

Он сделал всё, чтобы погубить нас, но не спасти. А она ему верит, потому что жена до гроба.

– Не неси ерунды, – отплёвываюсь я, только бы закончить разговор.

– Ярик…

– Мам, хватит делать вид, что отец святой и прошёл через все круги ада, а потом вознёсся к нам, – на удивление я говорю это спокойно. Хватает же терпения, вот только банан сейчас из кожуры вывалиться на пол. Чувствую, как он мякнет под пальцами и раздавливается силой.

– Ты не знаешь, через что он прошёл…

– А ты знаешь, через что прошёл я?