Виолетта Винокурова – Насильников (страница 7)

– Внутреннее удовлетворение.

Он усмехается. Будто я тут шутки шучу, будто мне ничего неизвестно, будто я слепой, глухой и тупой.

– Тебе просто скучно живётся, да? Это у тебя такой подростковый бунт?..

– Заткнись, а! – рявкаю я, смотря на него со злобой. – Какой нахуй бунт? Ты вообще не понимаешь, что ты сделал? Ты… – Слова застревают в глотке, от того, что он действительно не понимает, не признаёт вины и никогда её не признает, и будет смотреть на меня, как на малолетнего придурка, которым можно помыкать и тыкать «подростковым бунтом».

– Что я, Ярослав?

– Будто не знаешь… Скажу, и всё равно отрицать будешь. Ты же весь у нас святой, семью держишь.

– Если что-то не нравится…

– Ага, свалю в детдом, спасибо. Поэтому я тут до восемнадцати, а потом ни ты, ни мама меня не увидите. Можете второго себе ребёнка завести и ему мозги прочищать! Какой ты весь крутой и заботливый! А на деле… на деле ты трус, который даже не может признать, что сделал.

Я со стуком ставлю кружку и ухожу, топча ногами, к себе в комнату. От души хлопают, что косяк трясётся.

Вот есть такие люди и всё. Несмотря на то, что они сделали, что жизни чужие испортили, они всё равно будут верить в свою невиновность, и это навсегда. Это не искоренить. Это нужно вырезать из головы, ровно как и мои гнусные воспоминания о том, что эти люди сделали. Если бы это можно было вырезать, все бы жили счастливо, но нет, каждый живёт со своей правдой.

Кому подростковый бунт, а кому искалеченные жизни, жизни, которых не вернуть, даже если люди были не самыми лучшими. Забирать эти жизни права ни у кого не было, кроме Судьбы, которая стоит над нами с часами и весами и решает, чего и сколько мы стоим.

Я бью кулаком по двери, а затем ещё и ещё, а потом ору, но про себя. В сердце осыпается. Я бью ногой в пол и вою, а потом кусаю себя за губу, в глазах режет, режет от непрошенных слёз, которых не было с Лёши и после него не было. И снова из-за него. Из-за отца.

Я бью по выключателю и падаю на кровать, утыкаясь носом в подушку.

Хватит. Хватит! Хватит! Я всё понял, мёртвых не вернуть, а живые будут говорить, что ни в чём не виноваты… такая вот жизнь. Такая вот, сука, жизнь.

Во сне ко мне не обращаются ни чайки, ни разодранные гневливой рукой деревья. Только будильник дозывается, а я хочу кинуть его в стену, но не дотягиваюсь. Чтобы дотянуться, надо встать, взять. А когда уже встал, бросать незачем, можно выключить.

Синий этаж с болью давит на глаза, погружая на тошнотворную глубину, которой быть не должно. Лифт идёт ужасно долго, а около из мусоропровода несёт затхлым мясом. Вокруг ни мешка, ни бутылки. Застряло где-то по пути. Теперь смердеть на весь дом будет.

Я зажимаю нос и дожидаюсь лифта, в котором хоть приятнее пахнет, только вот под кнопками засохла ещё одна жёлтая лужа. Казалось бы, установили новый лифт, позаботьтесь о нём, нет, надо обязательно обоссать – территорию пометить. Весь дом пометить, как псина обдолбанная.

Раздражение снова выходит на уровень, когда я выбегаю из подъезда. Никого в классе не замечаю, никого не приветствую, не слышу даже Алису, когда та приходит, только свою фамилию в перекличке. А потом я варюсь, варюсь на единине в собственном котле мыслей, которые не отпускают.

И хочется лишь спросить, почему я такой? Почему я не могу быть жизнерадостным школьником, как Алиса Витте, которая смеётся каждый день, каждую перемену со своими друзьями, которая из дома приносит контейнер с едой и радостно его уплетает за обе щеки? У которой даже хобби своё есть, ради которого она постоянно торчит в школе, а не потому, что не хочет идти домой, как можно дольше, застревая в библиотеке со старой Алефтиной Робертовной чуть ли не до закрытия? Почему я – именно я не могу закрыть глаза на случившееся? Почему я не могу быть как отец? Пусть я его не признаю – раньше-то признавал, он был моим «папой», он был человеком, с которым я предпочитал проводить время, которого желал слушать, одобрения которого искал, и я бы с радостью повторил за ним – сделал вид, что ничего – абсолютно ничего не было. Ни тюрьмы, ни смертей. Но проблема есть: и смерти, и люди, которых больше нет. А я не могу закрыть на это глаза, я не могу жить Алисой Витте, я не могу быть своим отцом, даже мамой быть не могу, которая приняла отца со всеми его грехами и желает построить с ним новую – лучшую жизнь. Это всё не обо мне.

Вроде бы воспитали эти люди, а разошлись мы капитально. И теперь больше никогда наши пути не пересекутся. Одна ошибка, и ты больше не тот, кем всю жизнь тебя видел сын. И, честно, «папа», ты это заслужил.

Я занимаю своё почётное место в библиотеке. Уроки пролетели как один, я даже не записывал домашние задания, и – как хорошо – нашёл их все в группе одиннадцатого «Б». Видимо, не я один люблю посидеть в своих мыслях и пострадать о причинах своего существования.

Открываю тетрадь, учебник, нахожу задание и замираю. Читаю, но не понимаю, проходит мимо. Не схватываю. Вообще. Мимо пролетает. Отлично. Я даже думать не могу. Надо как-то выдохнуть. Выдохнуть нормально и вдохнуть – воспользоваться какими-то буддийскими дыхательными техниками.

Только я настраиваюсь, делаю глубокий-глубокий вдох, как я слышу спешные шаг, смятое: «Здрасте», и понимаю, это она. Никто другой, именно она, и Алиса возникает перед моим лицом так резко, что я думаю, будто её губы сейчас коснуться моего лица, моей щеки. Она только с озорством мне в глаза заглядывает, улыбается по-детски. Радуется, что нашла на прежнем месте. Волосы растрепались, зрачки сузились, а рука на моей тетради оставляет три конфеты в фиолетово-зелёной обёртке.

– Удачи, – шепчет она и отодвигается, – а я… – Вместо того, чтобы продолжить, прижимает руки в груди и поднимает и опускает попеременно плечи, двигая бёдрами.

Это я должен расшифровать, как «танцевать». Так и убегает, салютуя напоследок. Как шторм: ворвалась, и вот её уже нет. Оставила только последствия в виде конфет Крокант. В меру сладкие, с миндалём, нугой, шоколадом. Мне такие нравятся. Алиса угадала. Не знаю как, но угадала.

Может быть, это её любимые конфеты, и чисто случайно по вкусу пришлись и мне.

Сначала съедаю только одну, и переключаю своё внимание на вкус: на хруст, на лёгкую сладость, на то, как прилипает к зубам, но не бесит. Это не может бесит. Отлипнет так же быстро, как прилипло. Я понимаю, что балуюсь с конфетой, пока смотрю на стеллаж у стены, а время идёт, но меня это не беспокоит, будто в кармане у меня ещё миллион закладок с временем, которыми я могу воспользоваться в любой момент. Одной из них я пользуюсь сейчас, а Алиса где-то танцует. Может быть, со своими подружками.

Я представляю её в одежде с физкультуры: белой футболке и чёрных штанах, как она разворачивается, а футболка обтягивает талию, которую обычно выделяет её бедная блузка. Но понимаю, что я не знаю, как она танцует, что она танцует… Что люди вообще сейчас предпочитают танцевать? А раз танцует, значит, и музыка ей какая-то нравится? А если музыка, то и какие-то исполнители… Вот так одно за другим тянется в жизни, создаёт детали. Человек обрастает формами и становится материальным. А я что? Я сижу в библиотеке и делаю уроки, читаю Чехова, который подходит к концу, а мыслей у меня никаких. Я читаю не для того, чтобы думать, не для того, чтобы получать, ни для того, чтобы учиться. Я лишь перевожу запасы времени у себя в кармане, чтобы прийти как можно позже вечером домой, и меньше говорить с родителями.

Хотя способ не то чтобы действенный. Отец всё равно может остаться на кухне, может обратиться, а я могу наорать на него.

Я же говорил, никакой жизни с чистого листа, особенно если этот чистый лист – следующая глава одной и той же книги. Всё исписано вдоль и поперёк.

Разворачиваю вторую конфету и кладу её на язык, в этот раз заставляя шоколад растаять и себя – почувствовать мелкие кусочки ореха.

Если бы можно было отключить мысли, это было бы в самый раз. Но, наверное, я бы пользовался подобным выходом из ситуации постоянно. Пока бы не стал достаточно самостоятельным, чтобы начать собственную книгу, где все страницы будут чистыми, где я сам смогу заполнить из, где не будет никого из старой жизни – из прошлого тома. Это будет независимая работа, которую можно будет читать отдельно. Я постараюсь так сделать.

И для себя в том числе.

Орех перетирается между зубами, застревая в углублениях.

5. Старый-старый том

День начинается с осознания, что никуда не нужно. Первые выходные, которые я могу провести, заперевшись в комнате, как и всегда, или на улице, где делать я навряд ли найду что. В комнате есть электричество: могу поставить телефон на бесконечную зарядку и не выбираться. Только слушать грузные отцовские шаги, мамино шарканье тапочек, их беготню и возню с утра пораньше, которая никому, кроме них, не нужна.

Играют в семью, делают вид, что сохранить её можно. Можно, но без меня.

Сплю до обеда, а потом лежать становится невыносимым. Вылезаю только чтобы чай сделать и умыться. Отца не вижу: то ли в комнате у себя, то ли вышел по делам.

Про себя усмехаюсь: не удивлюсь, если он здесь занимается теми же делами, что и дома. Один в один, так ведь не пропадёшь, так ведь и семью прокормишь, и что, что закон нарушаешь? Ты же это не ради себя, а ради своих. Только своим это на хер не надо.