Виолетта Винокурова – Насильников (страница 5)

– Держи, – кладу перед ней прорыв в углеводное окно и ухожу, а она кричит в набитым ртом:

– За ф-то? Яр-р?

И слышится смех её друзей.

– Алиса! Ты хоть проглоти!

– Ну или выплюни!

– Её уже нужно откачивать! Срочно, 01!

– Нет, такими темпами Алиса умрёт… – это последнее, что я услышал.

Конечно, Алиса не умрёт, но что делать с пожарными, её друзья будут ещё долго думать.

Бежать за мной никто и не бежит, и этому я рад вдвойне, затем я получаю в телеграмме от пользователя Alisa фотографию с булочкой, которой уже успели насладиться, о чём свидетельствовал и укус, и размазанный шоколад на верхней губе.

«Спасибо!!!» – отправила она.

Сначала думаю написать, а потом поставить реакцию, но ни то, ни другое во мне не откликается, и я оставляю сообщение без ответа.

После уроков снова заваливаюсь в библиотеку, где ждёт Алефтина Робертовна. Она кратко кивает, а я занимаю своё место около окна. Сначала уроки, потом книга, а затем нужно дуть домой. Алефтина Робертовна даже не спрашивает, почему я тут сижу почти до закрытия, почему один. Погода такая славная, милок, почему бы не погулять? Никто не трогает, никто не спрашивает. И это в своей мере прекрасно, но было бы с кем провести время, было бы ещё лучше, наверное. Но никого нет и никого не надо, иначе можно лишиться слишком многого, слишком не вовремя, слишком болезненно. Наверное, так себя чувствует столяр, когда станок отпиливает ему пальцы. Всегда работал и всегда всё было как надо, а потом бац – и нет того, что всегда было с тобой.

Страшно, пусто, а ещё фантомная боль тебя сопровождает. Меня тоже. Наверное, меня тоже. В этом водовороте чувств я уже не понимаю, что есть боль, а что гнев. Всё сплелось воедино. Они друг от друга неотделимы – эти две единицы, которые человек чувствует и осознаёт на разных уровнях.

На выходе меня настигает Алиса, резко хватает за плечо, что я шарахаюсь и скидываю её руку. Но она ни бесится, ни злится.

– Мой косяк, – только и говорит.

Как вчера: раскрасневшаяся, волосы сбиты. На лбу проступает пот, а через плечо переброшена спортивная сумка. Но физкультуры сегодня не было.

– А ты чего тут? – улыбается она мне. – Время уже позднее.

– А сама?

– На тренировке, – и показывает свою сумку. – Делать-то мне всё равно нечего, лучше телом заняться, а то… ну, навыки терять не хочется.

– У нас тут типа тренажёрка есть?

Алиса хохочет и хлопает себя по колену.

– Не-е, мы тут танцуем. Ну, я и мои девочки. Сегодня у них дела, поэтому я одна. О, в рифму! Ха-ха. Ну и вот, поэтому тут допоздна, а потом домой. – Она стирает пот со лба и смотрит своими белыми глазами на меня. Они становятся ещё белее на фоне её розовой кожи.

– Понятно. Ну, это круто, – только и нахожусь я с такими словами, но вместо того, чтобы развернуться и уйти, я стою на месте. Жду, когда Алиса озвучит свою реплику. И она понимает, что я от неё этого жду.

С чего бы мне от неё этого ждать? Не надо. Просто, Яр, не надо.

– Ладно, давай, – бросаю я и разворачиваюсь к выходу.

Алиса ничего не говорит, и я ей благодарен.

Возвращаюсь домой сам не свой, даже на мусор и свежую лужу в арке не реагирую, только бешусь, когда лифт уезжает раньше, чем я успеваю нажать на кнопку.

И что на меня нашло? Чего пытаюсь к ней привязаться и начать общение? Ну и она хороша, тоже лезет… вместе друг к другу лезет. Но ей-то ладно, у неё никаких тараканов в голове нет, она чистая, социальная, у неё друзья, хобби, но я-то? Я-то куда лезу? Прямиком в хищную пасть бездны, где всё изучено вдоль и поперёк.

Сегодня было классно, и этого достаточно. Большего не надо, я за всё расплатился.

Синий этаж приветствует тревогой, но сумасшедшей бабки нет. Я быстро проскальзываю в квартиру, оставляю кеды у входа и иду к себе, игнорируя галдёж родителей. Они меня подавно не слышат, не разбирают тихо открытую и закрытую дверь.

Я снова в своём мире, где пробуду один до выпуска из школы. Разве не замечательно? И никто, ничего не тронет, никто ничего не вспомнит, не забудет. Никто и ничего не тронет сознание, которое желает от всего убежать.

Бегство – этим я и занимаюсь, но… если подумать, чем заниматься ещё? Что может помочь? Справился бы с этим взрослый? Справился бы с этим ребёнок? Может быть. Но не я. И я не хочу с этим справляться, потому что «справиться», значит, поднять на поверхность то, что было собственными руками потоплено. Я не буду брать такую ответственность, я не буду встать на ноги и идти вперёд. Я уже выбрал свой путь и этот путь – волочить себя до тех пор, пока я не дойду до промежуточного пункта своей жизни.

Один учебный год и всё. Я почти на финишной прямой. Это намного проще, чем два года назад, когда все уроки были в формате-онлайн с учителями, которых я до этого ни разу не видел. Проще, потому что всё то время я сидел дома, и хоть отца не было, была мать, которая говорила: это ошибка, быть такого не может, только не он, не наш родной Сашенька. Мама не могла принять тот факт, что отец сидит за дело, а я знал, сидит и ещё за какое дело. За такое, которое я ему никогда не прощу, чтобы он ни сделал. Пусть он спасёт мир, пусть его этот мир признает и спишет на нет тюремную историю – пусть сделает это, а я не прощу.

Смертей никто не прощает.

Мысли стали непробиваемо чёрными, густыми, а я плаваю в них, как в родных – будто это истинное моё состояние, где мне всё нелюбимо, неприятно, где я ненавижу, а порой и сам желаю смерти.

Раньше я не мог себе представить, что буду таким: настолько нелюдимым, настолько озлобленным, настолько колким и агрессивным по отношению к своей семье и незнакомым людям, но теперь это норма, от которой я не могу отказаться. И причина всего этого сейчас сидит с мамой на кухне и смеётся как ни в чём не бывало. Типа вышел раньше своего срока – вышел вообще и рад, что жизнь повернулась к нему не жопой, что посмотрела на него и сжалилась, дала второй шанс… А мне? Мне кто даст второй шанс?

«Какой второй шанс, Ярослав? Разве ты пострадал?» – вот так думает отец. Крыша над головой есть, новая одежда, еда, мать и отец живые есть, что ещё надо? Друзей новых завести можешь, музыкой заняться. Просто не хочешь ничего, Ярослав, а Ярослав иногда мечтает, чтобы вместо одних людей умерли другие.

Вот так я и думаю. Даже если это будет мой собственный отец, но до его уровня я не опущусь. Никогда. Я буду лучше, стану лучше и кем угодно, но только не им.

4. Удачи

Я не могу разобрать: во сне или сквозь сон, но отчётливо я слышу шуршание листвы. Сначала ненавязчиво, лёгкое. Только ветер трепыхает ветви, мягкие листья бьются друг о друга. Слышать приятно, лицо подставить хочется, чтобы кожи коснулся и ветер, и листья, чтобы лето – сочное, нежное лето притянуло в свои объятия. Но услужливый и вежливый ветер сменяется осточертелым штормом, который собирается сорвать всю листву, обвалить на землю и выдрать дерево с корнем, чтобы занести надо мной и уронить его на меня. Прямо на мои ноги, чтобы я больше никогда не встал.

Всё это было во сне. Понимаю, когда открываю глаза от крика чаек за окном. Те нещадно выдают свой клич, как по команде, а потом скрываются за стеной дома. Словно их миссия состояла в том, чтобы разбудить меня и не дать моим ногам разбиться в щепки во сне.

Времени ещё предостаточно, можно продолжить спать, но меня отвлекают грузные шаги, вдавливающие паркет. Рядом с моей комнатой и дальше от неё. Отец проснулся, ходит. Слышать его я хочу так же мало, как и видеть, поэтому принимаю позу поудобнее, заворачиваюсь в кокон одеяла и закрываю крепко глаза. Надеюсь, в этот раз мне присниться чисто поле: без деревьев, ветров и без чужих шагов.

Второе пробуждение даётся сложнее. Чтобы вынырнуть из сна, требуются силы. Помощников нет, кроме надоедливой трели будильника, но и та замолкает. Пока умываюсь, вижу сообщение от Алисы: «Доброе утро!»

Тут ответить проще: «Доброе», и с меня хватит.

Неужто я ей действительно приглянулся, раз она так выражает своё внимание? Я не говорю про любовь-морковь, про романтику и сопли, вот как человек: я приглянулся? Сижу постоянно с кислой мордой, никому привет не говорю, вчера ещё её по руке ударил, сам сказал ей ко мне не лезть, а она… всё равно лезет, пусть и находит обходные пути… И вот оно того стоит? Зачем ей это? Вроде как у её в компании есть Эдик – длиннорукий и длинноногий пацан с вечно зализанными воском волосами. Его недостаточно?

Странная. Слишком странная. Любят такие люди находит себе проблемы и нелюдимых людей – закон жанра, стало быть?

Споласкиваю лицо и разогреваю себе картошку в мундире с салом, которой вчера ужинали мама с отцом. Накладываю себе сметаны и завтракаю на их месте. Только представляю себе отца на своём месте, который давит из себя улыбку, кичится своей силой, говорит, что вот работу отличную нашёл несмотря на то, что с судимостью, относятся к нему хорошо, с пониманием, и тошно становится. Тарелку к себе в комнату волочу, там и завтракаю, разрывая картошку и топя её в белом, пресном соусе.

А в голове картинка подменяется, и на секунду – лишь на секунду я разрешаю себе представить, что это отец, которого я толкаю силой и заставляю задыхаться. Какое понимание? Какое хорошее отношение? Ты ничего этого не заслуживаешь, и улыбаться тоже. Никогда – никогда больше, после того, что сделал!..