Виолетта Винокурова – Насильников (страница 4)

Он ещё мне что-то про семью говорить будет – человек, который залетел в тюрьму на два с половиной года… И лишь повезло, что выпустили раньше. Потому что договорился, с кем надо. Потому что продал свою человечность. Просто продал всех нас… а делает вид, что всё как надо.

Я бью кулаком по столу. Тарелка вместе с вилкой звенит, а запах тушёной капусты бьёт в нос.

Ещё немного. Совсем немного. Один год, и я избавлюсь от него. Избавлю себя от него, и он мне ничего не сможет сказать.

3. Тебя много

Утро одно за другим будет повторяться, но я не против. Только бы не было тех, кто будет действовать на нервы: отца, сумасшедшей старухи. Убрать их и жизни почти идеальна. Даже синие стены этажа можно вытерпеть, если решить, что это модное арт-решение.

Из квартиры я выхожу оглядываясь. Старухи нет, но даже у лифта я думаю, как бы она не показалась. Не показывается.

Когда я только её увидел, она была более или менее «нормальной». Спросила, живём ли мы теперь тут. Говорить не хотелось, но сказал, что да, а она сразу пошла:

– Хозяева ваши – чурки ненормальные, бедность разводят.

А хозяев квартиры я видел. Да, детей много, но не сказать бы, что они жили бедно… все одеты, обуты. А старухе, какая разница, как они их воспитывают, непонятно.

– Я с ними воевала-воевала, да толку-то?

Думаю, тут мне уже стало понятно, что от этой сумасшедшей надо бежать.

Ещё несколько раз мы встречались, и всё было нормально, но потом она прицепилась, заорала оглушительно и списала на меня все грехи мира:

– Я кому говорила окна и двери не открывать! Я тут всё за свои деньги крашу! Ещё раз увижу, что открываешь, я тебе как!..

А как она меня могла увидеть? Если бы увидела, тогда бы и сказала. Придумывала, чокнутая, только бы на кого-то наорать. Как-то раз ей и говно под дверь принесли, так я и сказал: «Мне на это насрать», а она это прямо восприняла. Кошёлка старая. В общем, держаться от этой больной подальше надо. Но в одном из приступов раздражения я заказал баллончик с белой краской. Если выведет, всё ей тут разукрашу. И пофиг мне, что она будет гудеть.

Есть силы доставать людей, будут деньги заново этаж красить.

Ещё мама, жалостливая особа:

– Ярик, ну ты пойми: помешалась она, когда мужа своего потеряла. Нет у неё больше ничего. Винит себя, что скорую не вызвала, что не поверила ей, теперь винит себя.

Ну а мне какое дело? Винила бы себя, меня бы не трогала. А всё, что она делает, достаёт других и мусорит сознание. А я её, видите ли, понимать должен. Типа она одна родного человека потеряла. Ну надо же! Только у стариков умирают близкие.

Конечно, всё так. Старых мы должны уважать, а на молодых похуй.

Я понимаю, что прихожу в школу весь заведённый. Что меня бесит мелкота, которая бьётся под ногами – так и хочется пнуть, выводит из себя медленно идущий парень, который ещё и по телефону говорит: «Да, мам. Дошёл. Всё хорошо. Десять минут идти». Прохожу мимо и специально задеваю плечом, а он сам извиняется.

С силой заваливаюсь на свой стул и кидаю рюкзак, даже ничего не доставая из него. Только луплюсь в стену и перевожу дыхание.

Все считают, что могут меня третировать и трогать, учить и поучать, говорить, как надо, а то, что произошло со мной – никого не касается. Никогда. Нужно быть хорошим, нужно уважать семью, отца своего – носить его фамилию. Да чёрт ему, пусть сам носит эту поганую фамилию, которую он мне разрешил поменять. Как великодушно.

Злость разрывает поры, так и чувствую, как от меня несёт потом и гневом. Не могу взять себя в руки. Не могу привести себя в порядок.

Это хреново. Просто ужасно хреново. И за первой партой никуда не спрячешься… Твою мать, и что мне делать? Дышать? Думать? Лупить. Бить и ненавидеть, вот что я хочу делать.

– Яр?.. – Даже не получается сразу признать этот голос, а я слышал его тут каждый день.

Поднимаю на Алису глаза и молюсь, чтобы они не были красными.

– Ты себя хорошо чувствуешь? Со вчера ноги болят?

– Нет, не болят.

Да, болит что-то другое, прямо как в сентиментальных романах.

Я зарываюсь пальцами в волосы и выдыхаю.

– Всё нормально, – говорю я. – Не переживай. Просто завёлся. Я постоянно завожусь.

– Кто-то взбесил?

– Ну да.

– Расскажешь?

Смотрю на неё и поджимаю губы.

– Больная старуха, рядом с которой я живу.

– Оу… это типа… твоя бабушка?

– Нет. Слава богу, что нет! – неожиданно радуюсь я. – Это на этаже… соседка. Больная. Её бы в больницу. Но она типа никому ничего не делает, только гадости всякие говорит, а мне за эти гадости… – проглатываю, что же такого мне сделать хочется.

– Ну, наверное, хочется, как минимум, ей рот зашить, да?

– Как минимум, – соглашаюсь я.

– Да, это трудно, конечно. Когда к тебе какие-то сумасшедшие лезут, а у тебя и так всё… болит. – Это она о ногах.

– Слушай, – мотаю я головой, – а почему физрук у нас Факел?

– А тебе никто не сказал? – удивляется Алиса.

А кто бы мне сказал, если я ни с кем не общаюсь? Но она не думает об этом.

– В общем, знаешь же, что нужно бежать с факелом на открытие Олимпиады?

– И он что, бежал?

– Не-е, – смеётся она и махает рукой – а рука чистая, никакого гель-лака или обычного лака, которым сейчас пестрят девочки, – он решил поддержать! И ты никогда не догадаешь как!

– Раз не догадаюсь, сливай мне информацию.

– Придётся… Ну вот, он выкрасил голову в красно-оранжевый цвет, типа он – факел! Прикинь? – И тут же заливается на весь класс.

– Да ты гонишь, – не верю я.

– Да с чего бы? – Алиса показывает зубы и достаёт битый-перебитый телефон. Находит фотографию, а там физрук как огонёк. Ни дать ни взять Факел! – Смешно было, ты не представляешь себе.

– Ему же не идёт…

– В этом и дело! А поддержать хотел!

– Да уж…

– Поэтому Факел. Наш личный Олимпийский Факел! – говорит с гордостью. – Ты извини, Яр… что подошла. Ты говорил, ну а я увидела тебя, и как-то… не смогла не.

А, подумала об этом. Не забыла.

– Да ничего. О такой фигне помнишь.

– Ну, ты так сказал об этом – мне показалось, что тебе важно. Что-то типа про личное пространство и такое вот.

Какое уж личное пространство… пространство для побега, не больше.

– Если что-то понадобится, я за третьей партой третьего ряда, – указывает Алиса и машет мне. Я даже машу ей в ответ.

И успокоился немного. Пришёл в себя. Говорить иногда не так уж и плохо. Особенно когда есть маленькая толика понимания. Или даже очень большая. А перед глазами физрук с красными волосами – додумался же он. Потом, наверное, в чёрный красился или брился, чтобы в школу прийти.

Когда звенит звонок, я понимаю, что у меня ничего не разложено. Достаю и ученик, и тетрадь, пенал и принимаюсь внимательно слушать. В этот раз действительно внимательно. А ещё думаю, что Алисе может понравится – хочется поблагодарить какой-нибудь столовской мелочью. Что там есть? Пирожки, соки, чипсы… Булочка с маком, наверное, будет в самый раз? Её и куплю.

На третьей перемене покупаю обед себе и булку для Алисы. Прохожусь взглядом по головам и – надо же – нахожу её шоколадный ободок.

– Алиса. – Кажется, это первый раз, когда я называю её по имени.

Она даже проглотить ложку риса не успевает, смотрит на меня, а перед ней контейнер – из дома еду носит.