Виолетта Винокурова – Насильников (страница 2)

По завершению торжественной речи нас проводят в класс. Меня провожает Надежда Константиновна. В руках у неё материализуется ещё несколько букетов, явно уступающих моим.

В классе русского языка и литературы, где на полках стоят книги, а на стенах висят портреты русских классиков, Надежда Константиновна подсказывает, что за первой партой первого ряда никто не сидит. И я даже не нахожусь с эмоцией.

В моей школе никто бы не позволил, чтобы за первой партой никто не сидел, а тут вот так. Ну, мне и выбирать не приходится. Главное – что вообще есть где сесть. Там меня уже ждёт гора учебников за одиннадцатый класс, которые нужно будет приволочь с собой. Я считаю корешки, слух мой обрастает радостными и визгливыми: «Привет! Как дела? Как отдохнула? Что делал? Я не спал всю ночь! Капе-ец! Сколько нести?!» А мне наушники хочется достаться и перестать их всех слышать.

Слишком много, слишком громко, слишком невыносимо. А вдруг ещё посмотрят? А если подойдут? Надо будет разговаривать. Не хочу разговаривать, но и портить репутацию нельзя… Надо всё сделать правильно… новая жизнь – новые правила.

– Привет, – это мне. Уже мне.

Я поднимаю голову, а девушка в белой неказистой блузке садится рядом.

– Ага, – только и бросаю я, делая вид, что учебники мне интереснее.

– Ты у нас новенький? Я Алиса.

– Классно.

Должна опешить. Не понять и уйти.

– А я думала, в таких случаях обычно своё имя называют.

– А я не называю. – Нервно дёргаю корешок, а Алиса вместо того, чтобы уйти, падает на локоть и пытается заглянуть мне в глаза.

Пристала же.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Не нравишься.

– Ты на меня даже не посмотрел. – А вот это правда.

Поэтому я смотрю на неё: длинные русые волосы, ободок-кокошник, светло-серые, почти белые глаза, и всё, ничего больше.

– Посмотрел. Не нравишься.

– Обидно! – смеётся она. Кажется, без фальши. – Значит, ты у нас холодный мальчик. Так и запишем. – Ей смешно, а я думаю, что вполне смогу от неё отвязаться.

– Тогда запиши, что ко мне не надо подходить.

– Поняла. Ну ладно. – Она спокойно встаёт. Без всяких претензий. Без всякого «надень сраные туфли». – А имя я на перекличке узнаю.

Это не звучит как угроза. Лишь констатация факта. Тут она права.

Исчезает из моего поля зрения, и я слежу за ней. Уходит к третьему ряду, вторым и третьим партам: там есть длинный парень с зализанными волосами, девушка с завивкой, которая получает сообщение и недовольно смотрит на меня, и ещё несколько подруг Алисы. Теперь несколько человек знает, что холодный мальчик не желает ни с кем общаться.

Пусть так и будет. Так и должно быть. Я не хочу никаких связей. Всё, чего я хочу, – это отучиться паршивый год, получить аттестат, баллы, достигнуть восемнадцати лет и съехать от родителей. Пусть это сначала будет общежитие, потом денег накоплю, будет комната, а потом квартира. И всё сам, без родителей, без мамы и тем более без отца. И без людей, которых можно было бы добавить в контакты и увидеть в телеграмме или вацапе. Без всех них. Без истории сообщений. Без меня.

После классного часа ко мне подходит Надежда Константиновна, присаживается рядом, а мне только остаётся натянуть улыбку.

– Готов к новому учебному году?

– Наверное, я готов к последнему учебному году.

– Тоже верно… если у тебя будут проблемы, ты мне пиши, звони. Подходи. Обсудим всё. Представляю, как может быть сложно влиться в коллектив, когда ты несколько лет был на домашнем обучении.

– Ну да, тяжеловато… столько людей, – придумываю я. Будто сложно на самом деле это. – Спасибо за беспокойство. Я напишу.

А ведь мама мне даже телефона не оставила. Я помню, как мы приходили сюда летом, мама говорила: «Да-да, я дам ему номер, скину», а не скинула. Могу напомнить. Но не сейчас, когда у нас тотальный туфельно-кедный конфликт.

Надежда Константиновна сжимает на мгновение моё плечо и уходит к другим. Такой же и я, другой.

После линейки с тяжёлым рюкзаком на перевес домой не спешу. Иду к маленькому торговому центру, около метро. Мы живём рядом, так что всё в пешей доступности. Поднимаюсь на фудкорт и заказываю себе бургер с колой. Найти место сложно. Все пришли праздновать. Для всех это праздник. Для меня тоже. Отыскиваю уголок за стойкой, там и кидаю свою поклажу. Долго жую, долго пью, долго рябит в глазах из-за телефона, у которого стремительно падает заряд.

А глаза-то у неё были интересные… Светлые такие – никогда ещё таких не видел. Наверное, это её я и увидел на линейке, и поэтому она ко мне подошла. Подошла и получила отворот-поворот. После этого даже говорить не будет, даже если сделала вид, что её это не задело. Задело, ещё как. Отказы ранят людей, потому что они воспринимают их лично.

Лично мне сказали нет, да за кого он меня держит?

А её друзья? Особенно та, с закруткой. Она меня точно возненавидит.

Отличная репутация. И так целый год. Год игнорирования? Похоже, что да. А чего я добивался? Этого и добавился. Два контакта в телефоне, и те, родительские.

Когда доедаю, ещё хватает совести сидеть на месте часа пол, а потом садится батарея, и я таскаюсь по району, только не домой. Не сейчас.

Рюкзак оттягивает плечи, давит на шею. Я разминаю её, руки. Смотрю вперёд, всё вижу черно-белые костюмы, чужую радость, нытьё, а в себе ощущаю тупое безразличие, которое хочется придавить. А придавить я могу его лишь раздражением, которое постоянно испытываю.

Когда приходит время возвращаться домой, я вижу пьянчуг на скамейках, а в углу арке смердящую мочой лужу, от которой лицо само кривиться. Быстрее бегу от них к подъезду нашей длинной на квартал кишки.

Первый этаж ещё цивильный. Как я видел, остальные тоже, а вот наш – истинное искусство шизофреника, выбравшееся наружу. Весь этаж: стены, дверь, потолок, мусоропровод выкрашены в тёмно-синий цвет, перебирающийся с некоторыми своими оттенками. Двери хозяев квартиры не пострадали, кроме тех, которые принадлежат сумасшедшей страхе – одна золотая, другая серебряная. У неё две квартиры, которые она сторожит как хищная гарпия.

Я быстро проскакиваю к нашей квартире и достаю ключи, пока она не выбралась и не начала компостировать мозги. Успеваю. Дома встречает запах рагу. На этажерке мои начищенные чёрные туфли, мамины белые босоножки и отцовские стёртые кроссовки.

Я выдыхаю и стягиваю с себя кеды.

– Ярик! – вылетает ко мне мать. – Где ты был?

– Гулял.

– Идём есть. Мы с папой тебя заждались.

– Да не надо было ждать… я учебники разложу и… и я есть не хочу. Поел уже.

– Ярослав, а ну иди сюда! – прикрикивает отец из кухни.

Скидываю рюкзак с грохотом на пол, от чего мама жмуриться, и топаю до кухню. Отец сидит за столом, где расставлены тарелки, сок томатный – мой любимый когда-то был – разлит по стаканам, а он сидит, будто проповедь сейчас читать будет.

– Садись поешь с нами нормально, а то опять какую-то дрянь ел.

– Захотел и дрянь поел, тебя это не касается.

Он выдыхает. Еле сдерживается, как и мама. У нас это семейное.

– Думаешь, раз я фамилию тебе разрешил поменять, то ты теперь самый главный? А деньги кто зарабатывает?

– О, ну спасибо! – саркастирую я. – Что разрешил мне сделать то, что моё по праву! Моя фамилия – хочу меняю, хочу оставляю, понял?

– А нормально разговаривать не хочешь?

– Не хочу.

Не с тобой и никогда.

Я, как он, выдыхаю и иду в коридор, маму задеваю плечом, рюкзак забираю и у себя прячусь. Побег совершён. И он лучше, чем сидеть с ним за одним столом. Ещё чего, фамилию он мне разрешил поменять. Я бы и так её поменял, даже если бы он мне разрешения не дал… пусть даже не в паспорте, полисе… но в жизни. Его это не касается. Он был мне отцом, но не теперь. Не после того, как угодил в тюрьму, не после того, как начал делать то, из-за чего в тюрьму попал. Придурок. И считает себя правым…

Рюкзак остаётся у стола, а я падаю на кровать, подбирая под голову подушку.

Ничего. Ещё один год и всё закончится. Я буду свободен, полностью. От всех, от них, в частности, и от себя полностью.

И это будет моя жизнь с чистого листа.

2. Алиса Витте

Утром я просыпаюсь позже отца – того уже нет дома, но до того, как открывает глаза мама – она ещё спит. Нахожу свою тарелку с рагу в холодильнике и разогреваю её в микроволновке.

Когда я один, когда над ухом никто не жужжит, когда никто не говорит Ярик и Ярослав, жить сразу становится спокойнее. Даже позволяю себе есть на кухне, с которой я обычно ретируюсь к себе в комнату, чтобы никого не видеть.

Ещё в телефоне меня встретило две группы: одна в вацапе – группа класса с Надеждой Константиновной в администраторах, другая в телеграмме – группа класса, куда меня добавил неизвестный номер, и группа, которая полнилась незнакомыми номерами и разномастными аватарками. Меня не исключили из общества, меня наоборот включили, чтобы не потерялся, следил за новостями.

Надежда Константиновна представила меня всем: Ярослав Каморкин проведёт с нами одиннадцатый класс! Помогите ему, если он попросит, и сами откликнетесь на непрошенную помощь.