Виолетта Весна – Жена, которой не было в документах (страница 8)

Очень удобно.

Очень красиво.

Почти без следов.

Гордей снова наклонился к ней:

— Мы поговорим дома.

Таисия не посмотрела на него.

Она смотрела на портрет.

— Да, — сказала она.

— Поговорим.

И впервые за много лет в этом слове не было согласия.

В нем было начало войны.

ГЛАВА 1. Бумаги на столе из орехового дерева

Утро после приема началось не с разговора.

Оно началось с тишины.

Таисия проснулась раньше будильника и несколько минут лежала, не открывая глаз.

В доме было слишком спокойно.

Не то мягкое спокойствие раннего утра, когда еще можно поверить, что день будет обычным, а плотная, вычищенная до блеска тишина большого дорогого дома, где персонал уже двигается неслышно, дети еще спят, а взрослые люди заранее знают, что сегодня придется разрушить привычный порядок вещей.

Она лежала на своей половине кровати.

На их кровати.

На той самой, которую выбирала сама, когда дом еще пах краской, свежим деревом и надеждой.

Гордей тогда ворчал, что ждать доставку из Италии два месяца — глупость, можно взять любую хорошую кровать в Москве.

А она смеялась и говорила, что в доме, где все делается на годы, нельзя ставить случайные вещи. Теперь ей хотелось спросить у той молодой Таисии: ты правда думала, что неслучайные вещи защищают от случайного предательства?

Место рядом было пустым.

Гордей не лег ночью в спальне.

Она услышала, как он вернулся около двух: короткий звук открывшейся двери внизу, приглушенные шаги, голос охранника, потом тишина.

Таисия не вышла.

Не стала ждать в халате у лестницы, как ждала раньше, когда между ними еще было что-то живое и ей казалось важным встретить его, даже если он устал, зол, поздно, снова не предупредил.

Вчера она уже увидела достаточно.

Папка.

Рената.«В документах ее нет».«На ее стороне эмоции».«На нашей — структура».

Эти фразы не исчезли за ночь.

Они лежали внутри ровными холодными пластинами, и каждую невозможно было сдвинуть.

Таисия открыла глаза.

На стене напротив висела большая акварель с видом старого города. Не самая дорогая вещь в доме, но одна из немногих, которую она действительно любила. Мягкие крыши, тонкая линия реки, серое небо, мокрый свет.

Когда она купила эту работу на маленькой выставке у никому не известного художника, Гордей только пожал плечами:

— Если нравится — бери. Тогда она не услышала в этом равнодушия. Услышала свободу. Какая странная способность у женщины в браке: превращать равнодушие мужчины в доказательство доверия. Дверь тихо приоткрылась.

— Мам?

Таисия села.

В проеме стоял Савелий.

В пижаме с маленькими серыми китами, босой, взъерошенный, с подушкой в руках.

Он всегда таскал ее с собой, когда просыпался встревоженным, будто подушка могла заменить ему место, где все еще безопасно.

— Иди сюда, — сказала Таисия.

Он подошел быстро, но без детской суеты, забрался к ней под одеяло и прижался лбом к ее плечу.

— Ты не спала? — спросил он.

— Немного спала.

— А папа?

— Папа, наверное, уже встал.

Савелий молчал.

Его пальцы сжали край одеяла.

— Ты сегодня уедешь?

Таисия замерла.

— Почему ты спрашиваешь?

Он пожал плечом, не поднимая головы.

— Просто.

Дети часто говорили «просто», когда уже знали слишком много, но еще не умели сложить это в слова.

— Я сегодня никуда не уезжаю, — сказала она.

— Совсем? Сердце дернулось.

— Сегодня — совсем.

Он принял это не как успокоение, а как маленькую отсрочку.

— А потом?

Таисия закрыла глаза на секунду.

Ей хотелось соврать легко, по-матерински: «Конечно, нет, глупыш, куда я от тебя?» Хотелось сказать так убедительно, чтобы ребенок поверил сразу.

Но вчера за стеклянной перегородкой ей уже объяснили, что ложь может быть подана как забота, стабильность и структура.

Она не хотела становиться такой же.

— Савушка, — тихо сказала она.