Виолетта Весна – Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена (страница 23)

Картины.

Дача? Нет, дача была оформлена на сестру Александра еще до брака, кажется. Или после? Нужно уточнить.

Загородный дом. Когда покупали? Олеся тогда пошла в третий класс. Значит, двенадцать лет назад.

Машина. Моя фактически, оформлена на Александра.

Счета. Общая карта. Вклад на Олесю. Еще что-то было в банке на Тверской, но документы я не видела.

Я писала и писала, пока слова не стали расплываться.

Телефон молчал.

От этого было беспокойно.

К вечеру я начала понимать, как люди сходят с ума не от шума, а от ожидания.

Александр не звонил. Не писал. Не присылал Никиту. Не передавал через знакомых осторожные фразы. Тишина была слишком аккуратной.

Я вымыла посуду, хотя там были только кастрюля, тарелка и кружка. Протерла стол. Разобрала один кухонный шкаф. Выбросила просроченную крупу, два пакета с засохшими лавровыми листьями, старые спички, пустую банку из-под кофе.

Потом нашла мамин фартук.

Синий, с мелкими белыми цветами.

Прижала к лицу.

Запаха мамы почти не осталось. Только ткань, пыль и слабый след старого порошка. Но я все равно стояла посреди кухни и держала этот фартук так, будто он мог ответить на вопрос, что мне делать дальше.

В семь вечера позвонил Дмитрий Мокеев.

— Маша, добрый вечер. Как вы?

Я чуть не сказала «нормально». Старый автоматический ответ уже поднялся на язык.

— Не знаю, — честно сказала я. — Замок поменяла.

— Хорошо.

— Олеся звонила. Александр уже знает про замок.

— Ожидаемо. Он как-то реагировал?

— Пока нет.

— Пока — важное слово. Ничего не предпринимайте в ответ на тишину. Продолжайте фиксировать все контакты. Если он придет снова, не открывайте, если не готовы. Лучше сообщите мне.

Я посмотрела на дверь.

— А если он придет не один?

— В каком смысле?

— С Олесей. Или с кем-то из родственников.

Мокеев помолчал.

— Тогда будет тяжелее эмоционально, но юридически принцип тот же. Вы имеете право не впускать людей в квартиру, где проживаете. Даже если это супруг. Даже если это дочь, хотя с дочерью, конечно, вопрос другой. Главное — не позволяйте устроить разговор толпой.

Толпой.

Я представила Александра, Олесю, может быть, его сестру Галину, Лидию Аркадьевну в качестве «старшей женщины, которая объяснит Маше, как нельзя разрушать семью». Мне стало тесно даже на маминой кухне.

— Они могут так сделать?

— Могут. А могут не сделать. Не надо бояться всех сценариев сразу. Просто держите в голове: вы не обязаны отвечать немедленно. Ни на звонок, ни на стук, ни на обвинение.

— Всю жизнь была обязана, — вырвалось у меня.

— Значит, переучиваться будет трудно.

Он сказал это без снисхождения, и мне стало чуть легче.

После звонка я приняла душ. Вода сначала была рыжей, потом стала терпимой. Я вытерлась старым полотенцем, надела чистый свитер и легла на диван в комнате, которую раньше называли гостиной.

Спать не хотелось.

Я включила телевизор, но почти сразу выключила. Чужие голоса раздражали. Взяла книгу с полки, открыла на середине, не поняла ни одного предложения. Положила обратно.

В восемь сорок пять в дверь позвонили.

Не постучали.

Позвонили.

Звонок был старый, резкий, дребезжащий. Я дернулась так, что книга упала с дивана на пол.

Сначала подумала: соседка.

Потом: Мокеев предупреждал.

Телефон лежал рядом. Я взяла его в руку, подошла к двери на цыпочках и посмотрела в глазок.

На площадке стоял Александр.

Один.

В темном пальто, без формы. Но даже без формы он выглядел так, будто за ним стоит целый строй невидимых людей. Спина прямая, лицо закрытое, руки без перчаток. В одной руке — мой шарф.

Я узнала его сразу. Бордовый кашемировый шарф, который остался в доме. Я купила его сама прошлой осенью, когда ездила с Олесей выбирать ей пальто. Александр тогда сказал: «Непрактичный цвет». Я все равно взяла.

Он держал шарф так, будто это был пропуск.

Звонок повторился.

Я не открыла.

— Маша, — сказал он.

Через дверь его голос звучал глуше, но от этого не становился мягче.

Я молчала.

— Я знаю, что ты дома.

Конечно, знает.

В доме Александра знали все: где стоит машина, кто пришел, кто ушел, кто открыл калитку, кто задержался у ворот. В моей старой квартире не было камер, охраны и домофона с записью. Но все равно он знал.

Потому что я еще не успела научиться быть недоступной.

— Открой, — сказал Александр. — Я один.

Я посмотрела на телефон. Мокеев. Номер был в последних вызовах. Большим пальцем я могла нажать и позвонить.

Но не нажала.

Не потому что хотела открыть. А потому что поняла: этот разговор все равно придет. Не сегодня, так завтра. Не у двери, так в суде, у Олеси, на улице, в фонде, куда я еще даже не устроилась. Александр не исчезнет из моей жизни одним замком. С ним нужно будет научиться говорить.